ВИКтор предлагает Вам запомнить сайт «"Веру - Царю, жизнь - Отечеству, честь - никому"»
Вы хотите запомнить сайт «"Веру - Царю, жизнь - Отечеству, честь - никому"»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

"Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов Отечества, любите враги ваша. Аминь"

Православные праздники

сайт посетили

счетчик посещений человек

Читать

О сайте

  • "Русской народности подобает всеобъединяющая
    и всеподчиняющая сила, но каждой народности
    да будет свобода во всем, что этому объединению
    и этому подчинению не препятствует".

    Император Александр III

Новички

1041 пользователю нравится сайт lawyer-russia.mirtesen.ru

Последние комментарии

ВИКТОР КУЗНЕЦОВ
Огромное СПАСИБО автору публикации.
ВИКТОР КУЗНЕЦОВ Завещание Валентина Распутина
Виктор Кедун
Они уже..... бомжи!
Виктор Кедун Наталия Витренко: Украина - государство-смертник. (ВИДЕО)
Жанна Чёшева (Баранова)
Константин Ионов (К.Р.А.Б.Е.К.)
.
Константин Ионов (К.Р.А.… Он им сам подсказал кого принести в жертву
Жанна Чёшева (Баранова)
Василий Луна
Сергей Похвалов
Олег Чернов
юрий иванов
Людмила С.

Поиск по блогу

Был ли «красный террор» ответом на «белый»? часть 2.

развернуть

/Продолжение. Начало - Был ли «красный террор» ответом на «белый»? часть 1./

Сторонники возложить побольше вины за обоюдную жестокость на белую контрразведку часто поминают остров Мудьюг у белых в Северной области, вот, мол, здесь, на острове Мудьюг у Архангельска, контрразведка генерала Миллера создала при содействии англичан первый в истории России концлагерь, еще до всех Соловков и чекистских концлагерей. Но во-первых, даже создание белыми одного концлагеря никоим образом не оправдало бы ужасов Соловков и огромной «истребительно-трудовой» империи ГУЛАГ. А во-вторых, никакого концлагеря белые генерала Миллера и англичане экспедиционного корпуса генерала Айронсайда на острове Мудьюг не создавали. Здесь, как и на полуострове Йоханга под Архангельском, в Северной области белых была тюрьма для арестованных большевиков и пленных бойцов и командиров Красной армии с фронта. Условия на Мудьюге и на Йоханге были жесткими, тюрьма военного времени и есть тюрьма, но здесь сидели не арестованные обыватели, а явные борцы против Белого дела. Причем массовые расстрелы на острове Мудьюг, о которых так любят рассказывать в истории сторонники красных, произошли только однажды, и то после подавленного охраной восстания пленных большевиков – расстреляли около десятка зачинщиков бунта.

   Главный военный прокурор в Северной армии белых Северин Добровольский в эмиграции написал мемуары «Борьба в Северной области», в которых живописал, как в тюрьмах Архангельска и Мурманска белая контрразведка месяцами держала арестованных, а люди Добровольского из-за массы арестантов не успевали вести следствие и предъявлять обвинение. В итоге эсеры из правительства Северной области пролоббировали в 1919 году к неудовольствию Добровольского большую политическую амнистию. Из заключения по ней выпустили всех не состоявших официально в партии большевиков, а оставшимся Добровольскому поручили в 24 часа предъявить обвинение или тоже отпустить. А всех объявивших себя не большевиками пленных солдат РККА британский генерал Айронсайд забрал из тюрем и отправил под начало английских офицеров служить в некий «Англо-русский легион Дайера» белой армии. По прибытии на фронт большинство из амнистированных взбунтовали свои части или снова бежали к красным. И как, похоже все это на застенки ЧК по всей России тогда? Вот когда войска этой Северной армии генерала Марушевского временно наступали на Печоре и видели полыньи на реках, заваленные трупами расстрелянных красными при отходе безо всякого суда и следствия, – вот тут они увидели эту разницу. И то, что творилось в Мурманске в начале 1920 года с уходом за море армии Миллера и возвращением ЧК, тоже ни в какое сравнение не идет с часто описываемыми «ужасами острова Мудьюг», где два десятка коммунистов расстреляли и еще часть умерла от тифа и антисанитарии. Ведь тот же главный прокурор миллеровской армии Северин Добровольский отнюдь не был белым «ястребом», он тоже все больше напирал на законность, запрещал миллеровской контрразведке пытки, пытался бороться с самочинными расстрелами пленных красных солдат на фронте. По его же воспоминаниям, он при выезде на линию фронта взялся укорять обычного солдата из местных поморских крестьян-староверов, что тот поступил бесчеловечно, расстреляв без суда красных пленных, на что услышал в ответ: «У меня их карательный отряд чекиста-австрийца Мандельбаума расстрелял всю семью, а меня подверг пытке кипятком, нам с ними на одной земле теперь не жить, либо мы, либо они!»
   После того как назначенный Колчаком уполномоченным по подавлению красной партизанщины в Сибири генерал Розанов в бессилии расстрелял в ответ на вылазки партизан нескольких арестованных ранее известных большевиков (так Розанов понял данные ему Колчаком особые полномочия, решив следовать практике неприятельской ЧК в смысле института заложников), Колчак его сразу от этой миссии отстранил за явные перегибы. Сохранился этот приказ генерала Розанова, которым он намеревался наводить порядок в колчаковском тылу и за который был Колчаком отрешен от должности, от марта 1919 года. Там действительно есть пункт о расстреле заложников по модели советской ЧК и приказ уничтожать те селения, которые встретят колчаковские войска огнем, расстреливая в них мужское взрослое население и конфискуя в пользу армии имущество такого села, – для белого лагеря это был шок, для красной ЧК того же времени – давно освоенная и повседневная работа.
   Как только в штабе того же Колчака другой решительный генерал Иванов-Ринов внес свой проект введения особого положения, когда наступление красных на фронте и партизанщина в тылу уже действительно требовали особых мер для спасения омского режима, другие высокопоставленные колчаковские генералы и сам адмирал обвинили его в кровожадности, да еще и попрекнули: «Желаешь уподобиться «чрезвычайке» Дзержинского, Чека в твоем лице потеряла хорошего специалиста». А Иванов-Ринов всего-то предложил две крутые меры в своем проекте особого положения: расстрелы пойманных спекулянтов и расстрелы уклоняющихся от колчаковской мобилизации офицеров. Все это Дзержинским и его чекистами, с которыми белые либералы в Омске сравнили Иванова-Ринова, были давно решенные моменты. У них в ЧК это было введено давно и без особых дискуссий, они давно пошли намного дальше любого самого жестокого белого генерала – у них не только уклонившегося от мобилизации в Красную армию офицера расстреливали, но и его объявленную заложниками семью. И излишне говорить, что ничего подобного крымской бойне 1920 года или усмирению Тамбовского восстания годом позже за этими белыми контрразведками в истории не числится.
   Когда говорят о жестокости отдельных белых генералов, то это опять же жестокость солдат на фронте. Часто приводят в пример Станислава Булак-Балаховича, вешавшего и расстреливавшего особенно рьяно и в свою службу начальником корпуса в армии Юденича в 1919 году, и при своем партизанском рейде по Белоруссии в 1920 году уже в союзе с польской армией Пилсудского. Белый генерал Булак-Балахович, кстати говоря, из мобилизованных красными в военспецы РККА офицеров царской армии, он перебежал на фронте к белым и стал в белом лагере культовой фигурой, как и ряд других сбежавших в белое войско из РККА военспецов: Носенко, Каппель, Нелидов, Зайцов, Архангельский и другие.
   Во время наступления Северо-Западной армии белых Юденича на Петроград в 1919 году в корпусе Булак-Балаховича действительно к пленным красным относились без особой жалости, хотя главную ответственность за это несет начальник белой контрразведки корпуса барон Энгельгардт и сменивший его затем фон Штренг. Хотя и массовые казни на площадях Булак-Балахович устраивал только в первые дни после захвата Пскова по горячим следам боев и в качестве возмездия за прежние действия ЧК здесь, позднее по совету английских союзников казни спрятали за стены городской крепости, где британские и американские журналисты снимали их на кинопленку.
   Но даже при этих массовых расстрелах и виселицах для захваченных большевиков и комиссаров в Пскове и Гдове «ужасный» Булак-Балахович неизменно подчеркивал: «Мы казним только публично на площади и по приговору военно-полевого суда, а не убиваем тайно, как ЧК по подвалам». При этом сам Булак-Балахович устраивал осужденному перед виселицей личный допрос при толпе и предлагал собравшимся выступить в защиту или в осуждение жертвы. Кто-то скажет: «Жестокий спектакль на публику», но ведь все равно честнее массовой бойни по спискам в глухом подвале ЧК без права даже на такую публичную защиту или предсмертную речь. Ну а в известном рейде отрядов Булак-Балаховича на Мозырь в конце 1920 года с попустительства поляков генерал уже не был офицером белой армии и никакому правительству Колчака не подчинялся, с дикого партизана и спрос здесь невелик.
   К тому же Булак-Балаховича зря рисуют яростным монархистом, в самом белом лагере его числили в подозрительных либералах и сторонниках левых эсеров, в Музее революции сохранились многочисленные воззвания Булак-Балаховича, из которых тоже видна его явно эсеровская позиция защитника крестьянства и ярого противника монархистов. Это привело в 1919 году даже к конфликту Булак-Балаховича с не скрывавшим своего монархического и радикального настроя главкомом Северо-Западной армии белых Юденичем. Человека, считаемого красной пропагандой одним из главных палачей и садистов в белом лагере, его прямой начальник Юденич считал мягкотелым либералом и социалистом, называл брезгливо «социалистиком», собираясь даже его арестовать, приказал взять под стражу за его поддержку возглавлявшего в корпусе Булак-Балаховича контрразведку фон Штренга. А после отхода этой армии от Петрограда в Эстонию уже Булак-Балахович с соратниками хотел арестовать «солдафона и монархиста» Юденича, предъявив ему счет за провал наступления на Петроград, но тот вовремя уехал в эмиграцию во Францию, где, в отличие от продолжавшего белую борьбу Булак-Балаховича, доживал свой эмигрантский век на купленной роскошной вилле в Ницце. Булак-Балаховича же часто ошибочно считают убитым позднее в Польше агентом советской разведки за его постоянные рейды против Советской России. На самом деле таким образом был убит брат Станислава Булак-Балаховича и тоже белый эмигрант в Польше. Самого Станислава Булак-Балаховича в 1940 году в оккупированной немцами Польше застрелил германский патруль, когда белый генерал отказался предъявить для проверки документы.
   Так что в белом лагере тоже все отнюдь не монолитно, там свои колеблющиеся и свои «бешеные», свои «левые коммунисты» и «рабочая оппозиция», только с другими названиями. И с годами укоренившиеся в массах представления о людях из белого лагеря очень условны. Среди генералов корниловской главной Добровольческой армии решительный и очень любимый войсками генерал Дроздовский был убежденным монархистом-романовцем и к красным был безжалостен, записав до гибели в своем дневнике: «Сердце, молчи, и воля, закаляйся, поскольку эти большевики признают и уважают только один закон: око за око. А мы им беспощадную расправу: два ока за око, все зубы за зуб. Потом постараемся конечно же разобраться, а пока – беспощадная расправа. А в общем страшная вещь Гражданская война: какое озверение она вносит в нравы, какой злобой и местью пропитывает сердца, жутки наши расправы, жутка радость и упоение убийством, которые не чужды и многим добровольцам». А не менее решительный и не менее обожаемый в войсках белых генерал Марков был ярым республиканцем и сторонником Февральской революции. И они с Дроздовским спорили до хрипоты на военных советах, пока их не примирял убежденный кадет-либерал Деникин, а оба при этом храбро сражались и одинаково были безжалостны к красным большевикам, и оба погибли в той войне с разницей в несколько месяцев.
   И очень часто, как ни покажется это странным неискушенному читателю, самыми жестокими и безжалостными среди белых были не идейные монархисты и черносотенцы, а представители «левой» части их лагеря. Как тот же эсер Булак-Балахович, и в эмиграции при всех своих беспощадных рейдах по советской территории оставшийся сторонником эсеров и входивший в левосоциалистическую группу Савинкова, а не во врангелевский РОВС, например.
   Или не жалевший абсолютно красных и беспощадный к пленным белый атаман Шкуро – он ведь себя считал ярым врагом прежней монархии и народником, везде у белых объявлял себя сторонником «республики и полной свободы для всех». Типичный «левый коммунист» наоборот среди белых, которого сторонились деникинские генералы из монархистов, гораздо более терпимые к красным пленным, чем «республиканец» Шкуро. Хотя нужно помнить, что самые решительные и безжалостные в белом лагере его вожди (Шкуро, Марков, Семенов, Иванов-Ринов, Калмыков, Унгерн, Анненков и другие) выделяются скорее на общем уровне белых, до масштабов жестокости Петерса с Лацисом в красной ВЧК вряд ли кто из них мог бы дотянуться.
   К отчасти левому лагерю среди белых относился и считаемый там одним из самых жестоких забайкальский атаман Григорий Семенов. И он, явно не монархист, поддерживал Февральскую революцию и именно на защиту Временного правительства впервые поднял в начале 1918 года своих казаков, отчего у него и трения с монархистами из генеральского окружения Колчака были. Не монархист и называемый часто самым «жестоким белым» казачий атаман Борис Анненков, еще с мировой войны недолюбливавший царский режим, официальную церковь, а большинство генералов царских времен открыто называвший «отжившим хламом». Анненков в своей «Партизанской дивизии» белых, позднее развернутой в Семиреченскую армию, не слишком привечал и кадровое царское офицерство, часто доверяя командование частями даже бывшим унтерам и рядовым, а чины в своей армии отменил, введя вместо «ваше благородие» обращение «брат» между офицерами и казаками.
   И при этом «либералы» по взглядам, типичные «дети Февраля» Семенов с Анненковым проявили больше всех зверств. От этой «белой атаманщины» отворачивались в Омске считавшие только себя «идейными белыми» монархисты из окружения Колчака типа омского военного министра барона Будберга, который Анненкова с Семеновым именовал «белыми большевиками». Таких, как Будберг, злили и политические отчасти левые и народнические взгляды сибирских атаманов, и их жестокие действия против врага, которые, по мнению многих рафинированных «идейных белых» в Омске, пятнали кровью их чистое белое знамя. Колчаковский штабной генерал Колесников писал уже в эмигрантских воспоминаниях: «Я был против «атаманщины», мы не отнимаем у атамана Анненкова его личных качеств: энергии, храбрости, упорства, умения сорганизовать хорошую шайку… Но эта каналья с челкой, нарядившаяся как шут гороховый, в геройство себе ставила неподчиненность адмиралу Колчаку. Анненковы, семеновы, калмыковы марали чистое белое знамя и выступали перед толпой в распохабнейшем виде, дискредитируя власть и национальное движение. «Атаманщина» и распоясавшиеся сукины сыны хоронили то, что делали скитавшиеся по степи корниловские ударники, что творили дроздовцы и алексеевцы, что созидал Колчак, к чему нас звали Духонин и Каледин. Атаманщина залила кровью и опаскудила все наше движение».
   Хотя все это к контрразведкам у белых особого отношения не имеет. Анненков и не скрывал, что он действует временами жестоко. При подавлении его «черными гусарами» красного восстания в Славгородском уезде на Алтае в конце 1918 года убито примерно полторы тысячи местных жителей (в боях с анненковскими казаками или расстреляно потом), в подавлении в 1919 году Лепсинского восстания красных партизан в Семиречье – около 3 тысяч. Это на стороне белых самые кровавые подавления восстаний против власти Колчака, за это Анненкова так судили и «идейные белые» в тыловом Омске, но разве это сравнить с десятками и сотнями тысяч жертв при подавлении ВЧК и Красной армией восстаний по всей Советской России от Тамбовщины до Якутии.
   Тот же Шкуро – тоже рисуемый мрачными красками представитель «белой атаманщины» уже на юге России, еще в 1918 году, когда возглавлял «волчий» партизанский отряд кубанских казаков, со своими всадниками в одной из станиц внезапным налетом почти без боя взял в плен целый батальон красных. В горячке после боя атаман Шкуро поначалу объявил, что его «полевой суд» приговорил всех пленных к расстрелу, поскольку батальон уже успел «отличиться» по станицам в проведении политики расказачивания. Но, чуть остыв, атаман приказал помиловать всех рядовых красноармейцев, распустив их без оружия (столько пленных его отряд держать не мог), двоим пожелавшим разрешил примкнуть к своему отряду, а приговор к расстрелу приказал привести в исполнение только в отношении двоих: комиссара отряда и бывшего при нем чекиста из австрийских «интернационалистов». Так и в дальнейшем у белых было часто: расстреливать негласно разрешалось выявленных членов партии большевиков и пошедших на службу в Красную армию бывших офицеров, расстрелы рядовых мобилизованных бойцов РККА практически не практиковались.
   Да нужно сказать, даже у красных офицеров или партийцев из РКП(б) расстреливали далеко не всегда, все эти расстрелы не были программными и запланированными с идейным их обоснованием, в каждом случае все решалось отдельно на месте. В мемуарах белоэмигранта полковника Елисеева, командовавшего 2-м Хоперским казачьим полком как раз в корпусе генерала Шкуро, мне попался такой любопытный рассказ автора о единственном за войну случае, когда тот приказал застрелить красного пленного. По воспоминаниям Елисеева, в боях 1919 года под Касторной при рейде конницы Шкуро на Воронеж его хоперцы разгромили большую красную часть, и Елисеев приказал казаку застрелить раненого красноармейца, увидев, что перед ним китаец. Елисеев писал, что отдал единственный за войну приказ расстрелять пленного в горячке после боя, поскольку «знал о роли китайцев у красных в ЧК как жестоких палачей над белыми, да и зачем китаец пошел в чужую Красную армию против нас – русских блюстителей порядка!». А вечером полковник Елисеев при допросе других пленных спросил их, откуда взялся в их рядах китаец, и узнал, что расстрелянный красный был мобилизованным башкиром, его ввели в заблуждение монголоидные черты лица, а раненный в живот башкир был без сознания и не мог говорить. И Елисеев пишет, что он очень переживал после этого, что ему «было очень больно за опрометчивость». Судя по тому, что свои воспоминания «С хоперцами» Федор Елисеев писал уже в эмиграции во Франции (пройдя плен у красных в 1920 году, лагеря, побег в 1921 году через границу в Финляндию – было уже от чего ему ожесточиться), а этот момент расстрела пленного переживает так остро, словно тот безмолвный башкир в красноармейской шинели преследует его, как повешенный «ездовой Крапилин» преследовал в кинофильме «Бег» генерала Хлудова. Таких примеров в воспоминаниях белых предостаточно, чтобы сделать вывод: никакой запланированной программы истребления пленных у них не было и белый плен бывал на порядок гуманнее красного плена для попавших туда.
   Сторонники равной меры ответственности между красными и белыми обычно говорят именно о зверствах солдат полевых частей или карательных отрядов при подавлении партизанского движения в тылу. Здесь еще можно говорить о каком-то тождестве жестокости – Анненков, Семенов, Калмыков, Шкуро или Слащев в таких акциях с белой стороны действительно не церемонились, но к деятельности спецслужб и органов контрразведки красных и белых такой подход малоприменим. Когда просоветские историки пишут о «белом звере» генерала Слащеве, что он лично приказал повесить за все время Гражданской войны около ста человек, нам есть с чем и с кем сравнить этого «зверя» в красном чекистском лагере, особенно если учесть, что до половины казненных по приказу Слащева приговорены им за насилия над мирным населением из чинов самой белой армии. Кроме того, сами руководители Белого движения, включая самого высокопоставленного среди них верховного правителя Колчака, никаких изуверских приказов не давали. Они сами по мере сил пытались навести относительную законность в действиях своих войск и органов контрразведки, даже снимали после явных проявлений на фронтах жестокости самых прославленных своих генералов.
   Так и Деникин за такие «эксцессы» вкупе с затянувшимся пьянством снял с должности своего генерала Май-Маевского, невзирая на его успехи на фронте, когда в наступление лета 1919 года именно добровольческие корпуса Май-Маевского дальше всех пробились по направлению к Москве, почти до Орла и Тулы. Рассказы о запоях Май-Маевского, о зверствах части его солдат и грабежах мирного населения под видом реквизиций привели Деникина в ярость. Отстраняя генерала, главком белых на юге России написал, что «Май-Маевский уронил наш престиж и войдет в нашу историю с осуждением, но за ним есть блестящая страница сражений, и Бог теперь ему судья!». Лишенный у белых всех должностей и жалованья за свои прегрешения Май-Маевский затем заливал свое горе вином в белом тылу, в 1920 году еще до окончательной эвакуации армии из Крыма он умер от инфаркта в Севастополе. А Колчак также за перебор в жестокости при антипартизанском рейде снимал с должности своего генерала Розанова, пытался остановить вошедших в раж даже условно подчинявшихся его омскому правительству казачьих атаманов Семенова с Калмыковым. Хотя в антипартизанской борьбе трудно действовать иными методами, ведь зачастую в числе «партизан» им противостояли просто потерявшие все меры от пролитой крови безыдейные бандиты. Попробуй удержи казачьего атамана, когда его людей режут из-за угла, из Омска это очень непросто сделать. Ничего подобного в Красной армии мы не видели, там могли «изъять» только за прямой выход из подчинения единому командованию и советской власти в Москве.
   В одной из самых богатых фактическим материалом книг с идеей равной ответственности красных и белых «Красный и белый террор в России» профессора Казанского университета А.Л. Литвина вся теория сопоставлений жестокостей всех сторон этой войны начинается с известного письма писателя Короленко наркому Луначарскому о том, как он видел в отбитом деникинцами городе обезображенные трупы жертв «красного террора», но тут же белые расстреляли своих пленных, которые вскоре в могилах превратятся в такие же ужасные тела. И далее у Литвина речь в основном идет об обоюдной жестокости боевых частей на фронте и при зачистке своего тыла. Как только речь заходит об участии в терроре специальных служб, и в этой книге сразу заметна очевидная разница между конвейером смерти и пыток в ЧК и отдельными, по крупицам собираемыми авторами таких книг, эпизодами жестокостей белой контрразведки.
   Тот же писатель Короленко сам очень скоро осознал эту разницу, когда раз за разом ходил в своей Полтаве в местную ЧК в попытках спасти от расстрелов арестованных горожан. И он видел, какой конвейер смерти организовали полтавские чекисты во главе с начальником Полтавской губернской ЧК Барсуковым, – только за весну 1919 года ЧК в Полтаве расстреляны 2 тысячи человек. Короленко писал об этих ужасных фактах в Москву тому же Луначарскому и самому Ленину. И явно уже должен был к тому времени осознать разницу между длящимся методичным террором ЧК в Полтаве (а такое тогда происходило в любой российской губернии) с измеряемым тысячами числом жертв и тем десятком пленных красноармейцев, которых в горячке после боя расстреляли в Полтаве вошедшие в город белые войска.
И в той же книге Литвина приводятся строки из допроса иркутскими чекистами адмирала Колчака перед его расстрелом, где пленному верховному правителю России раз за разом твердят о пытках в его омской контрразведке и карательных акциях в сибирских селах его войск. А адмирал Колчак, прямодушно соглашаясь, что такие случаи были и вообще на войне такое случается, что «так обычно на войне и делается», твердо отстаивал свою правду – это отдельные случаи, а сам он с этими проявлениями озверения по мере сил боролся. Могли ли сказать такое в случае своего поражения в этой войне и ареста Ленин или Дзержинский? В этих протоколах допросов адмирала Колчака в Иркутской ЧК ведущий допрос заместитель председателя губернской ЧК Попов (сам незадолго до того чудом спасшийся в колчаковской контрразведке, там белые офицеры едва не утопили большевика Попова буквально в сортире) постоянно твердит пленному правителю Сибири: «Никаких военных судов у вас не было, два-три офицера сидели и решали расстрелять, у вас процветали пытки, я сам видел в Александровской тюрьме истерзанных вашими офицерами людей» – и все в том же духе. На большинство приводимых Поповым примеров Колчак категорически отвечает, что такие факты ему вообще не были известны. Но и не пытается увиливать, когда признает, что при подавлении восстаний и открытой борьбе с врагом его контрразведке приходилось применять жестокие методы, и опять тот же твердый рефрен Колчака: «На войне всегда так делается».
   Колчак тогда уже знал, что он обречен не выйти живым из рук чекистов, что если его не расстреляют прямо в Иркутске, то повезут для такого же показательного приговора в Москву. И он признал честно неопровержимый факт: пытки в колчаковской контрразведке были. В результате вместе с ним и его заместителем Пепеляевым 7 февраля 1920 года на льду Ангары, о чем мало известно, был расстрелян и третий человек – китаец Чен Тинфань. Этот человек в контрразведке при Колчаке в Омске также расстреливал и пытал, да еще обучал тонкости восточных пыток русских офицеров – так что заплечных дел мастера из китайцев были не только в красной ЧК, их соотечественник и в рядах белых спецслужб чем-то похожим отметился.
   Такие пугающие параллели есть в истории тайной борьбы спецслужб красных и белых в той войне. Если у большевиков в ЧК были интернационалисты от немцев до китайцев и даже здоровенный негр-чекист Джонсон в Одесской ЧК, то и у белых в контрразведке Колчака попадаются пошедшие туда австрийцы, немцы и чехи из бывших пленных (только венгров нет, все «красные мадьяры» у большевиков). Были там и английские советники из британской разведки, вот и китаец Чен Тинфань, и даже негр свой там тоже обнаружился. Он служил при штабе атамана Анненкова, и его здесь звали «наш арап», и сам Анненков посмеивался над ним, отчего тот все время «такой грязный», этот «арап» был при нем чем-то вроде телохранителя. По некоторым данным, он был из взятых в плен в Сибири среди красных «интернационалистов», свободно говорил на французском и английском языках, так что установить теперь гражданство загадочного «арапа» в белой контрразведке невозможно. Неизвестно и имя этого занесенного на нашу Гражданскую войну чернокожего человека, в отличие от негра-чекиста Джонсона, в нашей истории он остался безвестным «арапом».
   Здесь, в истории с допросами Колчака красными, лежит ключ к пониманию этой разницы, в том числе и в позиции Колчака при допросах его в Иркутске, признававшего факт зверств, но подчеркивающего их стихийный характер. Белые контрразведки не ставили расстрелы на поток с идеологическим их обоснованием, конкретизируя вину отдельной личности, и не публиковали хвастливо списков расстрелянных заложников, как «Вестник красного террора» под редакцией чекиста Лациса. Чекистский же террор не был вынужденной мерой расправ с конкретным пойманным врагом, что отличало органы белой контрразведки. Он, как это признавали и сами чекисты дзержинского периода, сам становился главным средством подавления любого сопротивления советской власти, фактором тотального запугивания населения, он сознательно косил не индивидуумов, а целые группы или сословия в обществе. Кажется, разница здесь видна невооруженным глазом.
   При этом идея обоюдной ответственности «красного» и «белого террора» за общую палитру зверств той войны и сейчас очень популярна в нашей истории, да и иностранные исследователи очень часто разделяют такую точку зрения, как, например, биограф адмирала Колчака английский историк Питер Флеминг:
   «Сообщения о зверствах и поборах большевиков, часто подтвержденные свидетельствами беженцев, порочили советскую власть, однако во многих районах подчиненные верховного правителя творили еще более страшные злодеяния. Вряд ли стоит пытаться составлять полный список преступлений, совершенных обеими сторонами. По какой шкале ценностей уравнивать 670 человек, расстрелянных в Уфе казаками, с 348 зверски убитыми семеновцами близ Читы или с 50 тысячами жертв ВЧК, мужчин и женщин, за период Гражданской войны (такую цифру озвучил Чемберлен, основываясь на опубликованных советских источниках)? В общем, как говорится, все хороши… Сам Колчак в письмах жене писал, что многие из белых не лучше большевиков. Поскольку он считал большевиков дьяволами во плоти, резче выразиться он не смог бы».
   Но заметно, что и у Флеминга на словах возложение вины в равной мере на красную и белую сторону с лихим выводом, что «все хороши», а как доходит до цифр – опять же сотни жертв белых против десятков тысяч жертв ВЧК даже в этой цитате, призванной в равной мере обличить тех и этих.
   Что касается этой цифры в 50 тысяч жертв красной ЧК в Гражданскую войну в России, которую Флеминг повторил со слов Чемберлена, то она явно занижена англичанами. Собственно сопоставление количества убитых при «красном» и «белом терроре» многое и объясняет и ставит жирную точку в этом споре на тему, какой террор был первичен и что здесь чему было ответом. По цифрам, о порядке которых сейчас уже непредвзятые историки особенно не спорят, от рук солдат и контрразведки Колчака за все время его режима в Сибири погибло 25 тысяч человек, еще примерно столько же можно насчитать за контрразведками и войсками других белых армий, формально подчинявшихся власти Колчака, – итого примерно 50 тысяч. Иностранные историки, исходя из данных ушедших в эмиграцию белых, как и самих различных комиссий белых «О зверствах ЧК и «красном терроре», количество жертв ЧК и красных войск среди мирного населения оценивают практически одинаково в 1 миллион 700 тысяч человек за весь период Гражданской войны. И с этой цифрой практически полностью совпадают опубликованные в 1922 году в английской прессе данные о примерно том же 1 миллионе 700 тысячах жертвах «красного террора», полученные уже независимо от белых из источников британской разведки МИ-6.
   И наши отечественные «беспристрастные» сторонники тезиса о равной красно-белой ответственности за террор часто грешат этим же передергиванием, вынужденно противопоставляя работе официальной красной ЧК на другой чаше весов все больше действия белых войск на фронте или в антипартизанской войне. Вот типовой образец таких рассуждений:
   «В годы Гражданской войны как белые, так и красные проводили политику физического уничтожения и устрашения по отношению к своим противникам. Так, генерал С.М. Марков, отправляя в бой последние резервы, напутствовал идущих на смерть: «Имейте в виду, что враг чрезвычайно жестокий. Бейте его! Пленными загромождать наш тыл не надо!» Л.Г. Корнилов говорил: «В плен не брать. Чем больше террора, тем больше победы!» Большевики в жестокости не уступали белым генералам. 17 сентября 1918 года в одной из влиятельнейших газет «Северная коммуна» было опубликовано беспрецедентное требование члена ЦК РКП(б) и председателя Петросовета Г.Е. Зиновьева (с 1919 года глава Коминтерна): «Мы должны увлечь за собой девяносто миллионов из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить – их надо уничтожить». Нередкими были приказы, аналогичные приказу РВС Кавказского фронта своим войскам от 29 июля 1920 года: «Всех бандитов, захваченных с оружием в руках, немедленно расстреливать на месте. Станицы, хутора и населенные пункты, принимавшие активное участие в восстании против советской власти, должны приводиться в повиновение самыми решительными и беспощадными мерами, вплоть до полного их разорения и уничтожения. Никакие поблажки и колебания здесь недопустимы»… 26 августа 1921 года вр. и. д. председателя Всеукраинской ЧК В.А. Балицкий писал Ф.Э. Дзержинскому о том, что после получения данных об уничтожении в районе Софиевки штаба армии Н.И. Махно им отдано следующее распоряжение работникам губЧК и особого отдела Харьковского военного округа: «Путем тщательного расследования и опросом местных жителей установить факт, сфотографировать все трупы и добыть голову Махно».
   Я вряд ли когда-нибудь пойму, как такие примеры могут свидетельствовать о равной ответственности, о равном накале «белого» и «красного террора»? Со стороны белых в этом пассаже из книги о ВЧК А.М. Плеханова вообще речи нет о контрразведке. Белые генералы, как легко заметить и в этом отрывке, призывают своих солдат не брать пленных перед боем, да еще «бросая в бой последние резервы, идя на смерть», в самый критический момент, когда загромождать тыл пленными и вправду нет возможности, ведь их может оказаться вообще больше оставшейся горстки «добровольцев». Но они ведь не призывают их вырезать поголовно все станицы и хутора, как противостоящий им в том же тексте красный РВС фронта, они не обязуются, как чекист Балицкий, копаться в горе трупов и добыть для трофея чью-то голову, и уж точно они не планировали, как большевик Зиновьев, разом уничтожить в России каждого десятого во имя светлого царства завтра. И при всем этом сопоставлении А.М. Плеханов резюмирует: «Большевики в жестокости не уступали белым генералам». Да уж, не уступали, а перекрывали, похоже, десятикратно. Для книг много писавшего о ВЧК и лично о Дзержинском историка спецслужб А.М. Плеханова вообще характерен такой занятный подход. Он обычно подробно пишет о множестве случаев расстрелов и пыток в ЧК и при этом постоянно призывает учесть тяжелый для Советов тогда политический момент, учесть необходимость таких методов борьбы, не подходить к ним с современной меркой, а самые вопиющие факты зверств ВЧК просто легко объявляет выдумками клевещущих белоэмигрантов. А вот о «белом терроре», где столь вопиющих примеров нет, а их все чаще заменяют призывы и намерения генералов, он обычно пишет, что «белый террор был ужасен, белый террор – это не отдельные вспышки насилия, а целенаправленные действия белой власти». Что «в Мурманске белые Миллера сделали на баржах плавучие тюрьмы, на Мудьюге был концлагерь смерти», что «Кутепов в Ростове-на-Дону приказал большевиков вешать на фонарях центральных улиц», что «Врангель приказал расстреливать в плену всех комиссаров и коммунистов», что «атаман Семенов лично визировал смертные приговоры». По мнению Плеханова, все это и есть страшный «белый террор», которому он оправдания в тяжелом политическом моменте и общем озверении Гражданской войны не видит, не скрывая и своей ненависти вообще к «демократам» из белого лагеря, противостоящим столь любимому им Железному Феликсу.
   Ставить знак равенства, как это и сейчас пытаются, между приказом генерала Корнилова по обескровленной и вымотанной Ледяным походом его маленькой армии: «Пленных не брать» перед конкретным боем и тысячами жертв чекистских расстрелов по спискам заложников из «неблагонадежных» в глубоком красном тылу – вряд ли с любой точки зрения такие сопоставления когда-то утвердят принцип равной ответственности здесь. Давно уже отмечено существенное различие: Корнилов даже в этом своем жестоком приказе по армии оговорился специально: «Мы не можем сейчас себе позволить брать пленных». Именно не можем, потому и не будем, к тому же Корнилов, к его чести, еще и оговорился, что все это тяжкий грех, но он в такую минуту этим приказом берет его лично на себя.
   После гибели Корнилова этот приказ по Добровольческой армии отменил ее новый главком Деникин, запретив вообще расстреливать пленных, хотя в условиях общего ожесточения белые не везде подчинялись этой деникинской директиве. Деникин и сам это признавал позднее, посвятив в своих эмигрантских мемуарах «Очерки русской смуты» много страниц своим попыткам добиться рыцарских методов ведения войны со стороны своей армии, разбивавшихся на месте о скалу общего и тотального озверения, но неизменно подчеркивая разницу между «эксцессами» своих воинов и террором ЧК:
   «Помню свою поездку на Таганрогский фронт в середине января. На одной из станций возле Матвеева кургана на платформе лежало тело, прикрытое рогожей. Это был труп начальника станции, убитого большевиками, узнавшими, что его сыновья служат в Добровольческой армии. Отцу порубили руки и ноги, вскрыли брюшную полость и закопали еще живым в землю… Здесь же были два его сына – офицеры, приехавшие из резерва, чтобы взять тело отца и отвезти его в Ростов. Вагон с покойником прицепили к поезду, в котором я ехал. На какой-то попутной станции один из сыновей, увидев вагон с захваченными в плен большевиками, пришел в исступление, ворвался в вагон и, пока караул опомнился, застрелил несколько человек…
   Большевики с самого начала определили характер Гражданской войны: истребление. Советская опричнина убивала и мучила всех не столько в силу звериного ожесточения, непосредственно появлявшегося во время боя, сколько под влиянием направляющей сверху руки, возводившей террор в систему и видевшей в нем единственное средство сохранить свое существование и власть над страной. Террор у них не прятался стыдливо за «стихию», «народный гнев» и прочие безответственные элементы психологии масс – он шествовал нагло и беззастенчиво».
   Здесь с Деникиным очень трудно спорить, как тем, кто считает «белый террор» страшнее красного, так и сторонникам принципа «равной вины». У оппонентов корниловцев и деникинцев в кожаных куртках и речи не было о вынужденной необходимости или о взятии такого греха на свою совесть, расстреливать «контру» они друг друга обязывали из своего понимания защиты революции и это свое право ничуть, в отличие от Корнилова, не пытались оправдывать сложной фронтовой обстановкой.
   За белый лагерь в этом смысле прекрасно высказался один из самых талантливых среди белых литераторов – Борис Савинков, в своей автобиографической повести «Конь вороной» размышляя об этих вспышках жестокости белых как раз наблюдаемых им в рейде 1920 года Булак-Балаховича по советской части Белоруссии: «Сроков знать не дано, но Россия встанет нашей кровью. Пусть мы пух, пусть нас возносит ненастье, пусть мы слепые и ненавидящие друг друга. Не мы измерим наш грех, но и не мы измерим нашу жертву». Это объяснение от лица большинства идейных людей белого лагеря многое объясняет даже через кружева красивых образов писателя Савинкова: они понимали, как Корнилов, этот грех и брали его на себя. А не кричали, как чекист Лацис: «Мы первые, нам все дозволено!» Разница здесь, по-моему, абсолютно ясна.
   Многие высказывавшие со стороны белого лагеря такую точку зрения специально подчеркивали: необходимо было придерживаться определенных принципов, даже если это привело бы к поражению всей их борьбы в итоге. Заведомая слабость и безнадежность белого дела со временем даже стала поводом для особого вида городости, особенно уже в эмиграции после отступления из России. Врангелевский офицер Владимир Даватц, написавший в эмиграции воспоминания «Русская армия на чужбине», настаивал, что именно заведомая безнадежность этого белого дела и чистота при этом его знамен и есть главная доблесть всего их лагеря: «Было безумием надеяться одолеть несколькими полками красноармейские массы, безумием было начинать Кубанский поход, безумием было идти на Москву, безумием было защищать Крым, безумием было упрямо сохранять армию в лагерях Галлиполи и Лемноса – но только благодаря этому безумию мы можем не краснеть за то, что мы русские». Сам Даватц этой позиции остался верен и в эмиграции, он так и не сложил оружие в своей борьбе с коммунизмом, вступил во Вторую мировую войну в эмигрантский «Русский корпус» в Югославии и в 1944 году убит в бою с титовскими красными партизанами в местечке Сиеница.
   Главный среди белых обвинитель и прокурор против «красного террора» Сергей Мельгунов постоянно давал отпор сторонникам равной ответственности красных и белых тем же указанием на разный подход к делу террора: «Колчак с Деникиным к насилию не взывали, Колчак даже мучился от происходимого кругом, страдал и благородный Деникин, а Ленин и его красные не страдали – они гордились идейным палачеством и воспевали его». По Мельгунову, разница между красными и белыми лежит на поверхности: у белых террор был эксцессом и самодеятельностью на месте, у красных в ЧК – спущенной сверху властью и закрепленной декретом системой.
   И когда отдельные представители белого лагеря уже в эмиграции обвиняли большинство соратников в излишней мягкости, убеждая, что, «только став по жестокости на одну доску с ЧК, мы могли бы в этой войне победить», большинство белых все равно отказывались принять такую позицию. Что представляется их моральной и исторической победой, поскольку победить в той войне Белому делу по многим обстоятельствам было почти нереально, а вот память о Белом деле, несмотря на отдельные эксцессы, и сейчас осталась в большей части светлой и даже несколько идеализированной в нашей истории и культуре. Поэтому недаром у Солженицына в эпопее «Красное колесо» пленный белогвардеец на допросе у чекиста отвергает эту же теорию о том, что можно было сравняться с красными в зверствах и победить, благородным выводом: «Тогда мы бы стали такими же, как вы, и зачем была бы нужна наша победа?»
   В этом во многом ответ: встав на путь ленинской ЧК с резней без меры и обманом народа, даже в случае гипотетической победы белого лагеря, таким образом он перестал бы быть тем «белым», и не было бы смысла в этой победе в военном плане, и не осталось бы той моральной победы и легенды о Белом деле, зачастую переходящей уже в красивую сказку о бравом «поручике Голицыне», но здесь уже время поработало и отторжение за десятилетия от коммунистической идеологии. В таких идеализированных образах тоже пробивается из подсознания правда. С падением коммунистической власти и распадом СССР мы увидели, что в исторической памяти легендарный образ «поручика Голицына» побеждает за явным преимуществом столь же легендарный и условный образ красного «комиссара в пыльном шлеме», хотя оба этих былинных богатыря за прошествием почти века уже очень далеки от своих реальных прообразов. В 90-х годах кто-то даже предположил, что Булат Окуджава в своем комиссарском романсе исподволь написал героические строки о погибающем белом добровольце, а не о красном бойце, а «комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной», это чтобы добить раненого, а не почтить память товарища.
   В тех книгах, где симпатизирующие советской власти историки пытаются по мере сил накопать побольше фактов зверств в белых контрразведках, противопоставив их террору ЧК, только еще больше становится заметной эта разница. Так что даже такие книги укрепляют поневоле у читателя уверенность в несопоставимости уровня и истоков жестокости красных и белых спецслужб на фронте и в тылу. Когда начинают приводить отдельные примеры смертных приговоров военных судов у Колчака или Деникина, официально оформленных, тем более заметно, что казнены по ним с соблюдением хоть какой-то установленной процедуры откровенные комиссары или деятели большевистского подполья, которые мало на что другое в белом плену могли бы изначально надеяться.
   Кроме политкомиссаров или чекистов, в плену у белых тяжелее других приходилось в контрразведке и затем в военно-полевом суде бывшим царским офицерам и родовитым дворянам, вставшим добровольно на сторону красных, что тоже объяснимо особой ненавистью в лагере белых к таким людям. Как правило, их расстреливали или вешали тоже по приговору военного суда белых, при этом практически ни в одном случае нет упоминаний о пытках таких людей в плену перед казнью.
   Так, в мае 1919 года в ходе партизанского рейда белых по тылам РККА ими захвачен в плен командовавший у красных бригадой бывший царский генерал Николаев. Даже советский историк Н.А. Корнатовский в своей книге «Битва за красный Петроград» в деле Николаева свидетельствует только о неких словесных издевательствах белых над воевавшим против них в РККА экс-генералом, а также об их предложении перейти в белый лагерь. Отказавшийся от этого предложения красный командир Николаев сам выбрал свой удел, его повесили на площади в Ямбурге, позднее большевики перевезли его тело в Петроград и торжественно похоронили на Марсовом поле, а сам Ямбург переименовали в честь другого погибшего красного героя и чекиста в город Кингисепп. Советская история поначалу обвиняла в этой казни генерала Николаева все того же Булак-Балаховича, но затем все же была вынуждена поправиться: в момент этой казни Станислав Булак-Балахович в Ямбурге не был, а командовал наступлением на Псков. Ну а на что мог надеяться воевавший против своих бывших товарищей по русской императорской армии красный генерал Николаев? Он же сам отказался от предложения перехода в белый лагерь, а что до каких-то «словесных оскорблений», то трудно представить, чтобы белые офицеры армии Юденича еще и умилялись бы такому персонажу и высказывали ему уважение.
   Вот в книге явно симпатизирующего большевикам и люто ненавидящего белогвардейцев историка С.С. Миронова «Гражданская война в России» (М., 2006) в качестве «вопиющих» примеров жестокости белой контрразведки приведены несколько случаев таких расправ с царскими генералами, активно и добровольно воевавшими против белых в рядах Красной армии. В одном из них бывшего царского генерала Таубе, долгое время руководившего красными войсками в Сибири, после пленения белые контрразведчики долго держали под следствием в тюрьме Екатеринбурга, при этом поочередно пять белых генералов по поручению Колчака приходили к Таубе в тюрьму и предлагали перейти на сторону белых, но безуспешно. Миронов видит жуткое преступление белой контрразведки в том, что объявивший добровольно голодовку и лишенный за план побега выходов в баню красный генерал Таубе в конечном итоге умер в Екатеринбургской тюрьме от тифа, об этом «злодеянии» колчаковцев в 1919 году в красках написала в Москве большевистская «Правда», – но если от читателей «Правды» тогда была скрыта эта самая правда о том, что творилось в те же годы в застенках Екатеринбургской ЧК, то современный историк С.С. Миронов это должен знать и понимать разницу.
   В той же книге С.С. Миронов приводит в пример злодеяний уже деникинской контрразведки случай с казнью по решению военно-полевого суда командира красной 55-й стрелковой дивизии Станкевича, тоже из бывших царских генералов. Деникинцы взяли его в плен в боях под Орлом в 1919 году, при этом с ним лично и уважительно в штабе пытался побеседовать и переубедить сам генерал Деникин, но красный командир Станкевич беседовать отказался и руку белому главкому не подал. Люто ненавидящий белых, автор сам признает, что деникинцы даже после этого никаких пыток к Станкевичу не применяли, а по приговору своего суда повесили его с табличкой на груди: «Казнен за измену русской армии». Это тоже названо страшным злодейством и призвано уравновесить в глазах потомков зверства ЧК.
   В той же книге автор поминает и расстрелянного белыми контрразведчиками сына генерала Брусилова, командовавшего в РККА полком и взятого в плен под Орлом осенью 1919 года. А вот его папа своим обманным письмом с обещанием амнистии годом позднее помог ЧК заманить в ловушку и обречь на расстрелы в Крыму тысячи поверивших его генеральскому слову русских офицеров из армии Врангеля. Сам Брусилов позднее все равно впал у Советов в немилость, когда обнаружились его нелестные для большевиков записи в личном дневнике, но он уже успел к тому времени скончаться своей смертью, и посмертно счеты с ним по распоряжению Сталина сводить не стали. А вот за услугу предоставления своего громкого в русской армии имени на службу большевикам, за предоставление своего штабного таланта Красной армии, за эту помощь ложным воззванием в крымской бойне его позднее коммунистический режим будет возвеличивать, приписав генералу Брусилову в истории Первой мировой войны практически все удачи российской армии на фронте. Этому человеку сейчас в Санкт-Петербурге поставили памятник, хотя в давно освободившейся от советской власти стране нет ни одного памятника кому-либо из вождей Белого движения.
   Всего за время Гражданской войны из пошедших на службу в Красную армию бывших царских генералов четверо оказались в плену у белых и там закончили свою жизнь. Кроме уже упомянутых Таубе, Николаева и Станкевича, четвертым был генерал Александр Востросаблин, бывший до 1917 года комендантом пограничной крепости Кушка и перешедший добровольно на службу в армию большевиков, он был членом РВС на Туркестанском фронте. Востросаблин в 1920 году погиб в плену у белых, по разным версиям то ли был казнен, то ли умер там от полученных ранее ран.
   Отметим еще раз, что всем им после командования частями Красной армии в белом плену предлагали еще раз перейти на сторону белогвардейцев и погибли они по разным причинам после отказа сделать это. Их непреклонная позиция и верность новой советской власти по-человечески вызывают уважение, но они сами сделали свой выбор, и им предлагали переход в ряды белых. Наверное, излишне говорить, что попавшим на той войне в плен к красным генералам из белых таких предложений не делали, а убивали их и часто страшным образом, перед смертью прибив к плечам генеральские погоны. Это взятый в плен в прямом бою экс-генерал Таубе в тюрьме у белых умер от тифа, а вот добровольно сдавшийся в 1919 году красным и сдавший им практически без боя во избежание новых жертв Омск колчаковский генерал Матковский ЧК немедленно расстрелян после издевательств. Это взятому в бою красному командиру Станкевичу сам Деникин предлагает прощение с переходом в белые ряды, а сдавшийся после обещания сохранить жизнь всем сложившим оружие в Форт-Александровском белый генерал Бородин в 1920 году вывезен ЧК в Москву и там расстрелян. В ЧК очень часто расстреливали даже тех белых командиров, кто сам сдался и приказал сдаваться своим солдатам – прошлая борьба в белом лагере и само происхождение уже предопределяло смертный приговор. Примеров более чем достаточно, чтобы противопоставить четверым перебежавшим в красный стан царским генералам, погибшим в белом плену. Среди взятых в плен белых ЧК зачастую не щадила даже рядовых солдат и казаков. Даже Ленин однажды встревожился и написал, что массовый расстрел на Забайкальском тракте сотен сдавшихся белых солдат дивизии генерала Смолина используется активно белой пропагандой в Приморье как иллюстрация зверства ЧК и как призыв сражаться до конца, не надеясь сохранить жизнь в красном плену.
   Особая нетерпимость к воевавшим на красной стороне офицерам и генералам прежней императорской армии у белых понятна. Они отлично знали, что очень маленький процент из их вчерашних собратьев по офицерскому корпусу России пошел к большевикам с радостью и за идею, остальных либо поманила возможность быстрой карьеры в Красной армии, либо призвали насильно и не дали возможности перебежать, взяв в заложники ЧК семью в тылу. Но примириться с тем, что такие же офицеры сражаются против них на стороне силы, приравненной белыми к исчадиям ада, большинство из этих людей никак не могло. Отсюда и эксцессы, отсюда и смертные приговоры белых судов бывшим генералам «За измену русской армии».
   Деникин вспоминал, как он переживал, когда узнал: против его «добровольцев» красные части ведет его же бывший товарищ и однокашник еще по военному училищу Павел Сытин, перешедший в РККА царский генерал. И в тех же мемуарах Деникина «Очерки русской смуты» есть характерный эпизод. Еще в начале первого и самого почитаемого белыми Ледового похода весной 1918 года на Кубани в селе Лежанки «добровольцы», к своему ужасу, видят первых пленных – бывших царских офицеров из красных частей. И к ним бросаются с угрозами и руганью, но конвой Корнилова ограждает пленных, и главком приказывает судить их военно-полевым судом. На суде бывшие офицеры повторяют затем много раз белыми услышанное: «Заставили служить насильно, взяли семью, я не стрелял, хотел к вам и не успел и так далее», после чего все они помилованы и взяты в ряды Добровольческой армии, но большинство белых «первопоходников» их все равно сторонятся и презирают. В целом это обычная среди белых картина отношения к пленным и в дальнейшем, за исключением комиссаров и чекистов. Расстрелы и бывших офицеров из рядов Красной армии встречались, одно время у деникинцев был даже негласный закон: расстреливать экс-офицеров, вступивших в РКП(б), предлагая переход в свои ряды остальным. Но вряд ли два повешенных и два умерших в плену от болезни или от ран бывших генерала из ярых приверженцев Советов смогут на каких-то весах уравновесить весь террор ЧК на фронте или в тылу, как бы ни пытались это представить просоветские историки.
   Подводя черту под спором о сопоставимости беззакония действий ЧК и противостоящих им контрразведывательных служб Белого движения, можно ограничиться мнением исследователя истории органов ВЧК Юрия Фельштинского, очень четко проведшего здесь границу. В разгар перестроечных дискуссий, когда эту сторону Гражданской войны стало возможно открыто обсуждать, в номере 10 за 1990 год журнала «Родина» Фельштинский призвал раз и навсегда отмести любые ссылки адвокатов ЧК на жестокость противоположной стороны, поскольку, по его мнению, «белой армии была присуща жестокость, свойственная войне вообще. Но белые не создавали на своих территориях ничего подобного ЧК, а их вожди не призывали к террору и взятию заложников». Между этими почти тождественными объяснениями различий между белыми и красными специальными службами адмирала Колчака на допросе в 1920 году и публициста Фельштинского на страницах прессы в 1990 году уместился такой тяжелый для России и более чем полувековой советский период. Но обе эти точки зрения совершенно четко проводят здесь границу, действительно лишая апологетов ЧК в оправдание «красного террора» сослаться на действия противостоящей стороны."
 

Опубликовано 14.12.2012 в 10:40

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии