ВИКтор предлагает Вам запомнить сайт «"Веру - Царю, жизнь - Отечеству, честь - никому"»
Вы хотите запомнить сайт «"Веру - Царю, жизнь - Отечеству, честь - никому"»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

"Гнушайтесь убо врагами Божиими, поражайте врагов Отечества, любите враги ваша. Аминь"

Православные праздники

сайт посетили

счетчик посещений человек

Читать

О сайте

  • "Русской народности подобает всеобъединяющая
    и всеподчиняющая сила, но каждой народности
    да будет свобода во всем, что этому объединению
    и этому подчинению не препятствует".

    Император Александр III

Новички

1042 пользователям нравится сайт lawyer-russia.mirtesen.ru

Последние комментарии

ВИКТОР КУЗНЕЦОВ
Огромное СПАСИБО автору публикации.
ВИКТОР КУЗНЕЦОВ Завещание Валентина Распутина
Виктор Кедун
Они уже..... бомжи!
Виктор Кедун Наталия Витренко: Украина - государство-смертник. (ВИДЕО)
Жанна Чёшева (Баранова)
Константин Ионов (К.Р.А.Б.Е.К.)
.
Константин Ионов (К.Р.А.… Он им сам подсказал кого принести в жертву
Жанна Чёшева (Баранова)
Василий Луна
Сергей Похвалов
Олег Чернов
юрий иванов
Людмила С.

Поиск по блогу

Думский переполох

развернуть

 

Думский переполох

Памфлет "Думский переполох" издан в книге под общим названием"Славянский котёл". Посвящён острейшим проблемам современного славянского мира 

 

СПб. "Прана". 2006 г.

Скачать книгу

Думский переполох

Иван Дроздов

Санкт-Петербург

2006

 

 

По кабинетам и коридорам думы поползли слухи — почти невероятные! — будто бы в Израиле на выборах каким-то образом в кнессет проникли русские. Никто не знал, откуда ползут эти слухи,— да это и не важно было,— парламентариев поражала невероятность события. Ну, в самом деле: как это можно представить, чтобы в парламенте одного народа в креслах депутатов расселись представители другого народа; ну, например, в киргизской думе сидели бы чукчи, а в армянской — калмыки. А если в грузинскую думу пролез бы один белорус, можно бы представить, что тут началось! Да тут бы президент Сакирашвили с пятого этажа выпрыгнул. В природе есть вещи, которые человеческий разум воспринимать не может, а тут — на тебе, носи на здоровье: в израильский парламент какой-то тихой сапой пролезли русские. И не один или два, а все как есть депутатские места заняли!

Вначале эту весть воспринимали как анекдот или как очередную нелепость, влетевшую в разгорячённую голову Жарковского, самого шумливого и эксцентричного парламентария, но особо осведомлённые депутаты отнеслись к этой информации серьёзно, они обрамляли её подробностями, называли конкретные фамилии, а иные договорились уже и до того, что вроде бы и сам вновь избранный президент Израиля — тоже русский! И скоро выяснилось, что учился он в какой-то школе на окраине Рязани, что мать у него и отец — исконно русские, и даже в прошлом лапотные крестьяне. Депутаты заходили к Шахин-Мацеру, думскому умнику, изображавшему из себя всезнайку, но он пожимал плечами и ничего не говорил,— впрочем, скоро и он с печатью крайней растерянности на лице сообщил, что эту страшную весть подтверждают и там... в органах.

По своим секретным каналам Шахин запросил у разведки точные сведения, и скоро у него на столе лежал список, приведший всю российскую думу в ужас: семьдесят процентов новых депутатов израильского кнессета — русские! Двадцать девять процентов — «полтинники»,— так называют в Израиле полукровок,— и лишь один депутат чистый, ни с кем не смешанный еврей. Да и то английская разведка выяснила, что этот чистый еврей и не такой уж чистый, поскольку родом он из хазар, древних рыжих евреев, которые в начале прошлого тысячелетия жили в дельте Волги и делали набеги на Русь, пытаясь её завоевать, а потом на протяжении столетий перемешивалась с донскими казаками, крестьянами Поволжья, калмыками, жившими в окрестностях Астрахани, и уж нынче-то в них и совсем ничего не осталось от еврейского корня.

Предстояло ещё выяснить насчет президента, но этот субъект был настолько замаскирован, что даже большой совет раввинов, долго с ним общавшийся, не мог заметить в нём и малую долю посторонней примеси; он им казался даже больше евреем, чем они сами, и потому раввины отступились. И только особенно ушлые и пронырливые журналисты,— из тех, кто жил в России и работал в «Известиях»,— распускали ядовитые слухи о том, что Сеня Апперкот, вновь избранный президент Израиля, на самом деле родился под Рязанью в многодетной русской семье. Фамилия же ему досталась от деда, который служил конюхом у барина и к случаю и без случая вплетал в разговор никому не ведомое в деревне слово: апперкот. А ещё была примета, наповал убивавшая скептиков, не веривших в русское происхождение президента: после употребления стаканчика-другого московской «Особой» водки Апперкот пел, и непременно русские песни. Все эти слухи были настолько невероятны, что официальные органы до времени не решались на них реагировать. И тогда Шахин-Мацер, единственный в думе депутат, не скрывавший своей родословной и бывший немножко еврейским националистом, отважился на решительный шаг: добился образования специальной комиссии. И дума, снабдив эту комиссию чрезвычайными полномочиями, послала её в Тель-Авив.

Председателем комиссии назначили вице-спикера Жарковского, или Жарика, как его называли думцы. Заместителем его стал важный и для всех не очень понятный Никодим Склянский, называвший себя Костей. Пусть никто не удивляется тому, что отроду он Никодим, а назывался Костей. В думе этого созыва, как, впрочем, и во всех других созывах, многие меняли свои имена, фамилии, а уж что до национальности, она шла почти у каждого под грифом «совершенно секретно». Докопаться до подлинной национальности мало кому удавалось. А были и такие, кто на вопрос о национальности родителей называли их профессии: мать — искусствовед, отец — маркшейдер.

Скажем тут сразу: Жарковского депутаты не любили, но боялись. Спорить с ним мало было охотников. Жарик умел подать себя важным, маститым, всем говорил, что происходит из потомственной семьи юристов. Его дед будто бы даже три или четыре месяца был генеральным прокурором Польши. Ну, а его внук по сумме своих знаний и способностей мог заткнуть за пояс самого адвоката Падву. Но главное: Жарик имел магическое влияние на своих коллег. Его боялись. Иногда он оппоненту ничего не говорил, а лишь обращал на него долгий многозначительный взгляд — и тот замолкал. А однажды, когда его собеседник не захотел уступить в споре, Жарик плеснул ему в лицо апельсиновый сок, а другому плюнул в глаза. Правда, этот думец в прошлом был боксёром и мгновенно швырнул обидчику в лицо свой кулак. Жарик потерял сознание и даже минуты четыре совсем не дышал.

Но если уж мы заговорили о Жарике, тут кстати заметим: этот человек, служивший раньше юрисконсультом в каком-то столичном издательстве и получавший сто тридцать рублей в месяц, хранил в себе много таинственного, почти фантастического и даже смешного. Ну, например, неожиданно для всех он во время закипавших споров начинал истошно кричать: «Коммуняки проклятые! Вас надо вешать! Всех, всех — на дыбу!..» При этом выбрасывал перед собой руку,— жест, напоминавший то ли Гитлера, то ли Наполеона. Но чаще всего он принимал позу Ленина, выступающего с броневика или с балкона балерины Кшесинской. Тогда всякий, кто его слушал, начинал поеживаться. Становилось страшновато от этих жестов, запечатленных многими художниками.

Будем справедливы и заметим тут кстати: Жарковский хотя с виду и был мужиком неказистым, сырым и ходил с запрокинутой на спину головой, и ноги расставлял в стороны на манер Чарли Чаплина, и много других примет роднило его со знаменитым юмористом, но по таланту творить зло не было ему равных и в российской думе. Можно даже сказать, что этот талант был у него дьявольский, сродни сатане, который мог побороться с самим Богом и даже на время одержать над ним победу. Он, как сказочный змей Горыныч о двенадцати головах, мог дыханием огня спалить города и заводы, втоптать в грязь и пыль целые края и области некогда цветущей Российской империи.

В этом месте моей повести иной читатель может сказать: ну, тебя, братец, занесло, ты сильно преувеличиваешь способности одного человека, даже если он и является членом государственной думы, а я на это скажу: ничуть не бывало! Я не только не преувеличиваю, но даже ещё и не нахожу нужных слов для обозначения бед, творимых этим бывшим юрисконсультом какого-то заштатного издательства. Ну, вот, хотя бы взять один пример. Главный разрушитель России Ёльцер на выборах шёл на второй срок. И было уже ясно, что голосов не хватит. И тогда Жарковский, а вместе с ним и ещё один претендент на пост президента генерал Гусь сняли с дистанции свои кандидатуры и ссыпали голоса в корзину Ёльцера. И забулдыга пьяница победил. И вся Россия вновь погрузилась на четыре года во мрак и нищету. Ну, так и где же после этого моё преувеличение?..

А если мало этого примера, приведу и другой. Тут вскоре коммунисты, а вместе с ними и патриоты русские, поднабрали силушки, поднапряглись малость и пошли на импичмент, то бишь схватили за хвост огнедышащее двенадцатиголовое чудовище и потащили его из дома российского. И уж было поотрывали ему несколько голов, отсекли несколько лап, и уж двери дома распахнули, чтобы сбросить Ёльцера в пропасть истории. И снова из думских рядов выпрыгнул дьявол в образе внука юриста и заслонил вражину, и вновь Россия погрузилась во мрак и холод, вновь она огласилась стоном умирающих стариков и плачем бездомных детей. Миллионы неродившихся, миллион вымирающих в год, семьсот тысяч беспризорных детей, десятки миллионов страдающих от голода и холода. Вот сила сатаны, вступающего в бой с самим Богом!..

Были предложения обследовать Жарика у психиатров, но многомудрый и осторожный спикер думы Грызун, в прошлом работавший завхозом ремесленного училища в Люберцах, отклонил такое предложение. При этом он будто бы заметил: тут только начни, а там и всю думу станут обследовать.

А третий вице-спикер, синеглазая блондинка из Саратова Суспензия Скользкая, замахала руками: что вы, что вы! Ни в коем случае!..

И однако же самую умную мысль высказал депутат, немножко склонный к юмору и всё время трущийся возле спикерского стола: Хвост. Он сказал: Жарика нужно послать на Фолклендские острова, пусть он там заварит новый конфликт между Аргентиной и Англией. Заметим тут к слову: Хвост — фамилия замечательная. Самое любопытное было то, что из непосвященных в думе никто не может понять: имя у этого депутата такое или фамилия. В самом деле: Хвост! У какой такой национальности имена такие встречаются? Но, конечно, никто таких вопросов не задавал, а скоро привыкли: Хвост — и всё тут! И именно то обстоятельство, что этому слову не было никаких объяснений, человек, носивший такое имя, обретал некую таинственность и непредсказуемость. Во всех других смыслах он был депутат ничем не примечательный: никто его не видел за трибуной, он во время заседаний даже реплик не подавал, но вот диво: его знали все, а другого депутата, хоть он уже и раза три выступил с трибуны, никак не могли запомнить. Один депутат с украинской фамилией, чтобы как-то засветиться, гранату в своём кабинете взорвал, но и после этого остался неизвестным. Тут есть над чем подумать политтехнологам, которым время от времени поручается «раскручивать» очередную ничтожность на захват какого-нибудь руководящего кресла.

В думе были и другие чудеса, но они не так сильно бросались в глаза. Например, в состав думы по недосмотру председателя избирательной комиссии Вишняк-Шуллерковского просочились два депутата неопределённого вида и какого-то странного образа мышления: Василий Иванович Оглоблин и Парфён Андреевич Вездеходов. Оглоблин был громоздкий, как платяной шкаф, и по коридорам думы ходил тяжело и ни на кого не глядел. Растительности на голове никакой не было, а вместо шеи, как меха гармонии, розовели три увесистых складки. Но совершенно особенными были у него руки — длинные и могучие, и всегда выставлены немного вперёд, так что со всех сторон были видны пудовые, туго сжатые кулаки. Думцев он раздражал и как-то действовал на них нехорошо; они при встрече с ним замолкали и посторонивались, косясь на его кулаки. Василий Иванович, конечно, и не думал опустить кому-нибудь на голову хотя бы один свой палец, но они боялись. По всем другим параметрам Оглоблин мог бы сойти за человека нормального; впрочем, одно обстоятельство ему все-таки мешало: он в кармане всегда носил газеты — и так, чтобы видели названия: «Завтра», «Дуэль», «Советская Россия», «Новый Петербургъ», «За русское дело», «Славянский набат», «Патриот» и маленький листок, выходивший в Петербурге под редакцией Щекатихина с громким названием «Отечество», и каждому его показывал. При этом с явным торжеством в голосе спрашивал:

— Читали?

Человек прибавлял шагу, а Оглоблин смотрел ему вслед, качал головой и улыбался.

Оно бы, кажется, и ничего; подумаешь, невидаль какая: человек читает газеты. Ну, и читай себе на здоровье! Нынче много выходит газет. Для того демократы и власть свою навязали: плюрализм мнений, говори, чего хочешь, и читай, чего хочешь. Но в газетах Оглоблина есть один неприятный душок: в них про евреев пишут. Про русских тоже, конечно, пишут, но русские мало кого интересуют, а вот евреи... Не надо о них писать. И зря Оглоблин только такие газеты и покупает, и каждому их под нос суёт.

Один раз или раза два в неделю Василий Иванович приносит в думу книги. И книг он приносит много, одних только произведений Эдуарда Ходоса тащит под мышками тринадцать. Книги этого автора пользуются особым спросом у русских патриотов, которые в последние дни всё теснее сплачиваются в депутатской группе «Родина». Сами-то эти депутаты по большей части нерусские, а как их тут называют «полтинники», но с некоторых пор они вдруг объявили программу, в которой много говорится об интересах титульной нации, то есть о русских. Родинцы даже договорились до того, что надо бы, дескать, и Конституцию России изменить, и в ней хотя бы одним словом упомянуть, что это за люди русские и почему они ещё до сих пор встречаются на российских просторах. И это они сделали потому, что настала пора готовиться к выборам президента, а как показал опыт выборов Ельцина, а затем и Путина, победить на выборах можно лишь тогда, когда вспомнишь, что в России, кроме маленьких народностей, живущих высоко в горах Памира и по берегам небольшой речки Селенги, живут ещё и русские. Глупые газетчики и похожие на Сванидзе тележурналисты иногда назовут родинцев, или даже самого Рогозина, лидера Родины, фашистами, но это редко, разве уж когда войдут в раж или сильно осерчают. Но почему патриоты любят Эдуарда Ходоса? А потому, что Эдуард Ходос во всех своих книгах много пишет о русских, и всё старается их защитить, отстоять их право на жительство в России,— ну, хотя бы и в количестве пятнадцати миллионов, как предписывает нам английская баронесса Тэтчер.

Тут требуется несколько подробнее сказать о привлекательности книг Эдуарда Ходоса. По национальности Ходос еврей, и больше того: он — глава иудейской общины в Харькове. Он отступил от свода законов, изложенных в «Торе», и стал проповедовать свои идеи, а именно: с русскими надо жить в ладу и мире, и если уж ты поселился на их земле, уважай законы их предков и не вреди им. Вроде бы и нет в этих мыслях ничего особенного, но Василий Иванович сразу заметил, что думцы книг этих боятся, они при имени Ходоса кукожатся и морщатся, будто у них болят зубы. И тогда Василий Иванович стал регулярно приносить книги Ходоса в думу и перед началом заседаний раскладывает их на видном месте. Коллегам своим говорит:

— Подходите! Не бойтесь. Ходос не коммунист, чего же его бояться?

Депутаты низко опускают голову и, осыпая Оглоблина проклятиями на своём родном языке идиш, пробегают мимо. Василий Иванович, конечно, понимает, почему гневаются депутаты, но делает вид, что ничего не происходит. Иногда он задержит стайку депутатов и прочтёт какое-нибудь место. Сегодня он читал откровения автора из книги «Еврейский удар»:

 

«Своими книгами я читаю молитву на освобождение моей Родины и всего мира от проклятого ига Иудео-Нацизма, много веков назад надругавшегося над Богом и Божьей правдой, укравшего у человечества Свет Истины и подсунувшего вместо него «свет иудейской веры» — «единственной религии разума», порождённой дьявольским гением «сионских мудрецов»...

 

И далее Ходос пишет:

 

«Одна из моих работ, вошедшая впоследствии в книгу ”Еврейский синдром“, называется ”Христос — брат мой“. Ив этом утверждении нет ни капли богохульства: я не мощусь ни в сыны Божьи, ни в мессии, ни, тем более, в мошиахи, но у меня в венах течёт та же кровь, что и у Христа в Его земной жизни. Поэтому я кровник, который мстит палачам, распявшим Сына Божьего на Кресте и распинающим сегодня веру в него. И моя еврейская месть будет беспощадна — око за око, зуб за зуб».

 

Депутат Оглоблин был увлечён чтением и не заметил, как возле него собрался кружок его коллег. И сам спикер Грызун, передав свои обязанности первому заму Суспензии Скользкой, подошел к Оглоблину и не стал запрещать чтения, как обыкновенно он делал, а решил послушать, что же там пишут эти проклятые «красно-коричневые» про нашу власть, про жизнь, которую мы тут в думе так яростно защищаем. Но оказалось, что в руках Оглоблина не книга какого-нибудь русского «фашиста», а произведение известного в еврейском мире главы Харьковской иудейской общины Эдуарда Ходоса «Еврейский удар». Прочитанный монолог потряс суровое сердце спикера, и щетинки его тараканьих усов нервно затрепетали. Грызун не выдержал и как-то по-детски застонал, словно ему что-то больно прищемили. И толстая, круглая, как арбуз, депутатша от северного народа Коми Эвелина Ширпотребская тоже вначале застонала, а потом вдруг расплакалась. И как раз в эту минуту к нарушителям регламента подошёл представитель президента в думе Никодим Склянский и спросил у неё:

— Вы, Эвелина, и вдруг плачете! Какой-то мерзкий антисемит угрожает, а вы уж и в слёзы.

— Не антисемит. Он наш, свой... Глава всех евреев в Харькове. А вы знаете, какая там община?.. Там целый Израиль! И даже больше! Я была там, я знаю Ходоса. Ах, какой это умный человек! И чего это ему взбрело в голову, что пошёл против своих?.. Он отпал. Стал неверным. А? Что вы мне на это скажете?..

Склянский — человек беспокойный, как только замечал в думе какое замешательство, начинал кричать, махал руками и тоже, как начальник всех евреев в Харькове Ходос, угрожал, но теперь он вдруг сник, взгляд его потух, а руки безвольно опустились по швам. Он при имени Ходоса даже как-то вздрогнул и потянул нервически шею, словно к нему приближалась опасность и он от неё отстранялся. И тоже, как чувствительная Эвелина, тихо застонал, но тут к нему подошёл депутат Вездеходов, положил руку на плечо и участливо проговорил:

— Не надо так убиваться, у вас ещё не всё потеряно, не все Ходосы и Тополя отпали,— есть ещё Володя Жарковский, вон он побежал к трибуне и сейчас скажет речь. Он всегда в минуты опасности говорит речи и находит слова, от которых депутатам, если они не коммунисты и не из блока «Родина», становится хорошо. Он сейчас скажет.

Оглоблин прочитал двадцать страниц и сказал:

— На сегодня хватит. Завтра будем читать Миронова.

Деловито убирал книги и ловко захватывал их под мышки, а депутаты молча расходились. И только Склянский стоял в глубокой растерянности и тянул руки к Вездеходову, просил у него помощи. Ноги его отяжелели, и он едва двигался. На ходу тихо и невнятно говорил:

— Да, Эдуард Ходос. И есть ещё писатель Тополь. Он тоже Эдуард, и тоже наш. Они, эти два Эдички, сошли с ума и что-то там пишут! Сейчас многие евреи стали писать. И много говорят. Кидают камни — в нас, в своих. Такие и раньше были. Отпадали от веры и уходили. Христос тоже отпал. И ушёл. И стал Богом. Но Ходос и Тополь!.. И с ними Шамир. И ещё много евреев. Генерал Рохлин, и тот... нобелевский лауреат. Он тоже блажит. И записался в коммунисты. А?.. Что он там нашёл?.. Рогозин был с ними. Ушёл. И Глазьев, И Бабурин... тоже ушли. А куда ушли? Вчера мне показали электронный диск, на котором собраны все книги, что против нас. Их семьсот! И добрая сотня из них написана нашими тополями да ходосами. И что же?.. Мы должны ради этого уходить из партии, которую любит Кремль?..

Тем временем депутаты, оглушённые услышанным, расселись по своим местам и устремили взгляды на трибуну, где уже стоял Жарковский, но почему-то ничего не говорил. Такого они ещё не видели, чтобы их знаменитый Жарик... Он, конечно, не Сократ и не Цицерон, но в думе самый яростный оратор, умеет каким-то особенным образом влиять на людей. Сейчас он стоит на трибуне и молчит.

Спикер махнул ему рукой:

— Ты сегодня нездоров. Будешь говорить завтра.

А Вездеходов проводил в правительственную ложу представителя президента и вернулся к Оглоблину, с которым они сидели рядом по причине принадлежности к одной национальности. Раньше они о национальности не задумывались, но здесь в думе как-то сразу уяснили, что они русские, причём единственные, то есть их, русских, в думу как-то незаметно просочилось только двое. Ну, и естественно, они тут же и нашли друг друга.

Вездеходов пожимал руку Василию Ивановичу, благодарил за то, что тот сумел-таки почитать вслух депутатам замечательную книгу Эдуарда Ходоса.

Парфён Андреевич Вездеходов — человек тихий и в думе почти незаметный, но многие его уважали. Он имел свойство по глазам читать мысли человека. В деревне, где он жил, говорили, что это у него от бабушки, которая в молодости была колдуньей и знала приворотные травы. Он с одного взгляда узнавал настроение депутата, и если тот впадал в состояние разъедающей душу меланхолии,— а такая химера здесь привязывалась ко многим,— умел прийти на помощь и сказать единственно верные утешительные слова. А если видит, что депутату уж и совсем плохо, возьмёт его за руку и доведёт до места. Такого душевного участия здесь к своим коллегам никто не проявлял.

Вездеходов избирался в какой-то глухомани, где не всякий и слышал про думу. Он будто бы даже и нигде не работал, а с утра до вечера крутился возле пивных и слыл за мастера рассказывать анекдоты. Сам-то имел неосторожность уродиться русским, а анекдоты любил еврейские. И знал их много, и во время рассказов изображал на лице мимику, которая по слухам и самому Райкину не давалась. Такие ужимки и словечки, как у Вездеходова, можно было наблюдать только у персонажей рассказов Шолома-Алейхема — единственного писателя, знавшего еврейскую душу и писавшего о жизни евреев. Одним словом, Парфён был русский с головы до пят,— и так уж не похож на всех думцев, что некоторые говорили: «Лапоть немытый!». Спикер Грызун, любивший выдавать себя за русского, но, как скоро было замечено, к русским относился с некоторым раздражением, так он уверял, что Вездеходов не имеет племенного корня. Вот этот нетипичный представитель могучего русского народа к тому же имел и ещё одну странную черту: он подозрительно долго присматривался к каждому своему коллеге, а потом как-то заговорщицки и пугающе спрашивал:

— Послушай, братец, откуда у тебя такая фамилия?

— Какая? — вздрагивал коллега.

— Ну, такая: Сукин.

— Я не Сукин, а Сутин. Говорил же тебе много раз, а ты всё Сукин да Сукин. Ну, и что же: Сутин. Фамилию, как и родителей, не выбирают. От предков идёт. Я Сутин, а ты вот Вездеходов. Везде пройти можешь. Только ты не проходишь, а на брюхе ползёшь. Вот теперь в думу каким-то образом приполз. Ну, сам посуди: какой же из тебя парламентарий? А фамилию мою ты оставь в покое. Родители дали такую.

Парфён крепко зацеплял пальцами пуговицу пиджака собеседника и продолжал допрос:

— Дали-то дали, да ведь не всякому и дадут такую фамилию. Мне-то вот, к примеру, нормальную фамилию дали, людскую: Вездеходов. Значит, везде ходить могу, а у тебя нелюдская — Сукин.

Сенатор с собачьей фамилией багровел от злости и хотел бы оторваться от Парфёна, но тот ещё крепче сдавливал в пальцах пуговицу пиджака. Цедил сквозь зубы:

— Нет, не зря тебя Бог такой фамилией пометил. Будь у тебя фамилия наша, русская, тебя Ёльцер бы не назначал послом в Америку. Ёльцер бы назначил меня послом, а не тебя. Но нет же! Ёльцеру бесов подавай, вот он и отыскал среди них тебя. Бес ты. Сатана. Нечистая сила! — вот ты кто. А таких-то к себе в команду только и подбирал алкашный теннисист Ёльцер.

Вездеходов Ельцина называл Ёльцером, все говорил, что Ёльцер и есть родовая фамилия президента. Говорил, что через десять лет к нам придёт Апокалипсис, а всего через год летним вечером на синем небе вдруг вспыхнут все фамилии российских политиков и богатых людей, и это уже будут их настоящие первородные фамилии. И тогда соберётся народный трибунал и будет выяснять, кто и с какой целью взял себе чужую фамилию.

Сутин отрывался и бежал прочь от Вездеходова. А Парфён повертит в пальцах оставшуюся у него пуговицу пиджака и бросит её в спину депутата.

В другой раз Сутин сам остановит Вездеходова, спросит:

— Но позволь, а почему ты полагаешь, что ты больше меня подходишь на роль посла в Америке? Это мне очень даже интересно знать.

— Да потому что вид у тебя не обозначенный, то есть не известно, какого ты роду-племени. Я вот, как ты видишь, русский, а ты кто? Ты посмотри на себя в зеркало: взгляд у тебя злобный, можно сказать бешеный, а плечи покатые. Опять же и шевелюра несерьёзная — кудряшками завилась, как у цыгана. Да и ноги похожи на циркули и ступни поставлены вразлёт. Согласись, ненормально всё это. Для депутата ещё куда ни шло — сойдёт, а для посла... надо вид иметь. Опять же и фамилия! Всего одну букву назовёшь неправильно — и ругательство выйдет.

Сутин крутил головой и пожимал плечами, Не мог он понять, серьезно говорит Парфён или шутит. А если шутит, так какое право имеет этот алкаш на такие шуточки. И вообще: почему он с ним всегда такой идиотский разговор заводит?

Но особенно часто донимал Парфён самого страшного по воздействию на Россию депутата Жарковского. Он не боялся его, не думал о том, плюнет ему Жарик в лицо, как он плюёт другим, или не плюнет? Парфён донимал Жарковского из единственного желания досадить ему, уязвить за то зло, которое он приносит людям. И поступал он примерно таким же образом, как и с Сутиным, изгаляясь над фамилией.

— Жарик,— говорил ему Парфён,— мне это понятно: фамилию твою так упростили, но вот имя-то зачем тебе такое дали: Хвост.

— Но позволь, позволь,— вскидывался Жарковский,— меня зовут Владимиром, а ты говоришь: Хвост. Хвостом-то зовут другого депутата, а не меня. Вон он, в третьем ряду сидит, Хвостинский, а я при чём?

Но Парфён будто бы и не слышит возражений, продолжает:

— Тут уж и сам Шахин-Мацер ничего не может объяснить. Хвост!.. Ну, есть у нас артистка Белохвостикова. Есть певец Хвостовский...

— Хворостовский! — закипал Жарик.

— Ну, Хворостовский,— всё равно, от хвоста идёт; и это ещё куда ни шло. Вроде бы как-то и простить можно, но ты же депутат. Да и не ясно совсем: чей хвост-то? Хвост есть у крысы, есть у лисы, а бывает и такой хвостище!.. Ну, скажем, у кита! Так чей же хвост тебе-то прилепили?..

На что Жарик злобно шипел:

— Ну, ты, бомж нечёсаный!.. Отлепись, пока в рожу кипятком не плеснул.

Парфён хранил спокойствие,— кстати, он никогда и ни на кого не повышал тона, ни на кого не обижался. Поднял кулак и повертел под носом Жарковского:

— Видишь?

— Ну?

— Кулак хоть и не такой, как у Оглоблина, но — железный. Чуть задену — и полноса свезу. Так что ты того, не хорохорься, лучше слушай, что говорю. Я ведь тебе не Немцов. На того хоть ведро помоев вылей, всё равно смолчит. Потому как Немцов непонятных корней человек, не прикреплённый он к нашей жизни и тёмный, вроде летучей мыши, а со мной поосторожней. Я на земле обеими ногами стою, потому как это моя земля, а Немцов, да и ты с ним, люди пришлые, в гостях у нас живёте. Я ведь и сказать могу: домой пора, домой. А не то как заваруха начнётся, вроде той, что на Украине недавно была, а и того хуже — в Киргизии, так и до вокзала добежать не успеете.

Жарик поёживался. Вездеходов, пожалуй, единственный в думе человек, которого Жарковский боялся и — сторонился. А всё потому, что Вездеходов правду знал и говорил её в глаза. Кстати, о Немцове. Видный он человек, высокий, прямой, но главное — молодой. Сильно молодой, настолько, что становится непонятно, как это он в двадцать с небольшим лет стал губернатором третьего по величине и значению города в стране. И никаких званий учёных не имел, и до того будто бы ни в каких конторах не служил; по слухам, жил в каком-то тихом южном городе и любил в карты играть. И вдруг — губернатор! Русскому человеку Вездеходову, у которого от немцев погибли отец и четверо дядьёв, Немцов казался выходцем из каких-то иноземных враждебных сил, немецких или австрийских, которые невесть за каким лешим сбежались в нашу российскую думу. Василий Иванович этот загадочный феномен объясняет просто: говорит, что думцы наши — мигранты. А если ты мигрант, то тут тебе и должность, и машина с мигалками, и депутатская неприкосновенность. А всё потому, что мигрантов президент любит, а спикеру любо всё то, что президенту. Вот такая теперь механика образовалась при демократах. Но Парфён Вездеходов человек простой, Немцова он не любит только за то, что тот Немцов. А тут ещё Василий Иванович подливает масла в огонь: говорит, что Немцов мигрант. На что Парфён возражает:

— Ты, Вася, человек безответственный и несёшь околесицу. Как это можно понять, что он мигрант, а стал губернатором?

На это Василий Иванович, сжимая правый кулак, говорит: все они мигранты. Вот погоди, я до них доберусь.

В другой раз Оглоблин спросит друга:

— Ну, а как ты-то думаешь?..

Вездеходов, конечно, тоже задумывается над тем, что происходит в думе. Он видит, как при слове «русский» любой думец,— и даже Зюганов с Рогозиным, и даже Илюхин, и саратовская мадам Слизка,— испуганно вздрагивают, но вот чтобы и они мигранты — в это он не верит. Парфён однажды в перерыве стоял в коридоре, слушал болтовню депутатов и краем уха услышал фразу: «Жарик диктатором хотел бы стать. Абсолютным и ничем не ограниченным, вроде Сталина или испанского Франко». На это никто и ничего не сказал. Коллеги и товарищи, которые и сами на этот счёт кое-что забрали себе в голову, подобных притязаний не замечали. Хотя, если уж говорить честно, Жарковский более, чем кто-либо, мог претендовать на роль диктатора. Во-первых, оратор! Говорит нестандартно, горячо и смело, а во-вторых, и это совсем уж замечательно — не картав. И брезгливо морщит нос, если слышит воронье карканье депутата. Одному даже напомнил высказывание Петра Первого: если служишь — не картавь, а если картавишь — не служи. Вон ещё когда перед Россией во весь рост возникала еврейская проблема, о которой много позже скажет Достоевский: «Ну, что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев бы было восемьдесят миллионов — ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собой в правах? Не обратили бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали бы кожу совсем? Не избили бы дотла, до окончательного истребления, как делали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю?».

Заметим тут кстати: ну, ладно Достоевский так говорит, он Федя, наш, русский. Может, осерчал на них и вымещает свою обиду, но вот Эдуард Ходос... Он-то уж человек их роду-племени, и более того: отмечен особым доверием.

 

В думе нашей, если к её жизни присмотрится посторонний наблюдатель, много эпизодов происходит, иногда мелких, но характерных. Однажды Жарковский говорит Вездеходову:

— А что ты меня кулаком пугаешь. У меня-то кулак побольше твоего будет. Я ведь тоже могу двинуть.

— Не, ты не двинешь. У тебя кулак — вырезка для бифштекса, а у меня... видишь? Железный. Я на проволочном стане работал.

Парфён поднимал руку вверх и растопыривал пальцы:

— Пучки горячей проволоки на лету хватал и с маху вбрасывал в гнёзда. И заметь: ни разу не промахнулся. Так что...

При этих словах он сжимал кулаки — теперь уже оба кулака — и вертел ими у Жарика перед носом.

— Гвозди могу забивать. Говорят, поэт такой был, он стихи написал: «Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире крепче гвоздей». Ну, вот: а из тебя гвоздя не сделаешь, сырой ты.

Жарик рассеянно крутил башкой и уходил.

Жарковский мучительно размышлял над тем, как бы так сделать, чтобы этот глуповатый и корявый мужичонко в думе не появлялся. Впрочем, о том, как бы извести двух русских депутатов, нечаянно залетевших в думу, размышляли многие, но придумать ничего не умели. И не один чемодан денег приносили для оплаты такой аферы, но каждый раз она проваливалась.

Нелюдских, корявых, шершавых, осклизлых и всяких других уродливых фамилий в нынешней думе много. Депутаты написали сотни законов — и ни одного для пользы народа. К примеру, разрешили «одноруких бандитов», то бишь игральные автоматы, устанавливать всюду: на улицах, на рынках, возле школ и даже перед окнами детских садов. И на каждой автобусной остановке ставить ларёк с водкой и пивом, продавать землю, леса и озёра. А как же ты грибы будешь собирать или рыбу ловить — всё же продано? И не кому-нибудь, а китайцу, иранцу, турку, кавказцу. По земле и шагу не ступишь. И много других законов против человека напечатали. Вот почему во время приёма законов многие депутаты не приходят в думу. Не хотят выставлять напоказ свои фамилии.

Все эти подробности могли бы показаться странными, и даже неправдоподобными, если бы людям,— и не только в России, но и в других странах,— время от времени по телевизору не показывали сцены уж и совсем невероятные: например, как два здоровенных мужика,— депутаты, конечно,— бьют и таскают за волосы одну маленькую женщину, тоже депутата. Подобную сцену не встретишь ни в какой пивной забегаловке, а в думе — пожалуйста, смотри и радуйся. И вот ведь диво: придёт пора очередных выборов, русские люди — смешные, право! — побегут снова избирать не своих родных депутатов, а мигрантов.

 

Но вот депутация для поездки в Израиль сформирована, члены делегации сидят в салоне новейшего российского самолёта, мало в чём уступающего президентскому. Здесь они сидят тихо, пьют кофе и — беседуют.

Больше всех говорит Жарик, глава фракции либеральных анархистов. Пройдёт сто-двести лет, и наш потомок в книгах по истории прочтёт: такая фракция имелась только в русском парламенте эпохи Пугачёвой и Филиппа Киркорова. Фракция, правда, называется несколько иначе, но замешана на философии демократического анархорадикализма. В исторической ретроспективе у фракции было два конкретных врага: Альфред Нобель и Иосиф Сталин. Нобель потому, что сказал: демократия — это власть подонков, а Сталина жариковцы ненавидели потому, что он крепил империю и с восточной свирепостью насаждал в государстве порядок — значит, был диктатором. Жарковский империю разрушал и был врагом всякого порядка. Создать на русской земле Содом и Гоморру — в этом он видел конечную цель своей партии. Он потому и преуспевал в думе и в обществе в смутный период истории, когда к власти на Руси пришли мигранты, то бишь люди пришлые, заехавшие на время. Жарик возглавлял всякие комиссии и делегации, ему поручали сверхважные переговоры с королями и президентами. Он был очень богат, и тайна его денег была глубоко законспирирована.

Философия и стратегия фракции в наше время до конца не исследована, но тактика её поведения уже разгадана: в нужный момент она улавливает очередной замысел президента и голосует за его проект. Но если от Жарика требуют объяснения, он говорит: «Мы партия конца третьего тысячелетия, и понять нас могут лишь люди, которые придут в далёком будущем. В то далёкое время в России не будет электричества, железных дорог и леса. Женщин запретят законом, а если, все-таки, таковая родится, её поместят в резервацию. Землю продадут и перепродадут, а для пешеходов сохранятся узенькие тропинки, но по причине большой дороговизны ходить по ним смогут лишь богатые люди. Избиратели в такой программе находят много забавного и охотно голосуют за Жарика. Многие на избирательных участках кричат: «В президенты его! В президенты!..»

Вот такого человека назначили руководителем делегации, отправившейся в Тель-Авив.

 

В самолёте депутаты вдруг о чём-то задумались. Но Жарик скучать не даёт:

— Эй, дружки-подельники! — восклицает он, как всегда, с пафосом и с какой-то забубенной лихостью.— Чего нахохлились, носы повесили? И что уже такого, если у них там в Израиле на выборах в кнессет победили русские. И что?.. Луна с орбиты сорвалась?.. Земля напополам раскололась?.. Сегодня избрали русских, завтра изберут турок. Но если даже в компанию таких чужаков затешутся два-три калмыка — что же с того?.. Евреи тоже люди. Их разве нельзя хоть раз в жизни обмануть?

Напротив Жарковского сидит, развалившись в кресле, Константин Склянский, бывший когда-то министром тайных сношений, а теперь представитель президента в думе. У него в думе персональная ложа, и он из неё приглядывает за ходом дел. В Израиль его послали с той же целью: приглядывать за членами делегации и доносить президенту. Ну с президентом-то он связывается не часто, а вот главе администрации в Кремль может позвонить в любое время. Депутаты между собой его называют Костей-капитаном,— это потому, что заметили: как только возникает сложный вопрос, спикер вопросительно смотрит на Склянского, старается понять, а что он думает. Он как бы лоцман на корабле и подводит судно к причалу. Субъект он интересный и любопытный во многих отношениях. У него в кармане лежит книжечка, в которую он втайне от всех записывает свои впечатления о каждом из пятисот членов думы: кто чем дышит, насколько глубоко пропитан идеями рыночной экономики. И что особенно важно: как выглядит на трибуне, как держится, чётко ли произносит слова? И много других качеств учитывает представитель президента. И против фамилии депутата ставит свои пометки. Это как во время войны на борту истребителя по числу сбитых самолётов рисовали красные звёзды. К примеру, у Покрышкина на борту красовалось пятьдесят девять звёзд. Это — рекорд. Но если поменьше: двадцать, тридцать — тоже хорошо. Так и здесь: в записной книжечке Склянский рисует то крестики, а то и ещё какие-то значки. Никто из депутатов их не видел, но сердцем слышали: рисует! Потому и боялись Костю- капитана. Сам же Склянский никого не боялся. Только вот двое русских его сильно беспокоили. Настолько сильно, что он даже сон из-за них потерял. И не как-нибудь, а почти совсем потерял. Другой бы махнул на них рукой, но Склянский имел несчастье унаследовать от родителей тонкую нервную систему. Эти самые нервные волокна у него были, как он думал, тоньше человеческого волоса. Чуть что — и они затрепыхались. И долго не могут лечь на место. У него от этих самых волокон развилась иссушающая мозг и сердце мнительность. Его если кто-нибудь напугает малость, он тогда начинает думать и думать. И чем больше думает, тем ему становится хуже, и эта привязавшаяся тревога вырастает до степени смертельного страха. Он тогда и вовсе не знает, куда себя девать.

Такую тревогу вызвал у него увиденный однажды торчавший из рукава депутата Оглоблина кусок ржавой трубы. Стал наблюдать и заметил, что трубу эту Оглоблин как-то машинально, помимо своей воли выдвигает вперед, если навстречу ему идёт тот или иной депутат. При виде одного труба и вовсе не показывается, а если, к примеру, навстречу ему приближается Жарик, а не то Суспензия Скользкая — труба выдвигается сильно, и пальцы, сжимающие её, покрываются угрожающей белизной.

Сам Склянский ещё ни разу не двигался навстречу Оглоблину, но однажды ему залетела мысль: вдруг как этот медведь ему встретится, труба выдвинется далеко и гололобый идиот с размаху саданёт его по башке!..

Эта мысль, едва влетев в голову, выбила его из колеи; Склянский даже крестики в своей книжечке несколько дней никому не ставил и сна окончательно лишился.

С тех пор он частенько и надолго покидал думу, ловил каждый случай, чтобы уехать в командировку или ещё куда-нибудь. Он и в Израиль отчасти с этой целью напросился. И хотя знал, оба русских депутата включены в состав делегации для быстрейшего контакта с русскими в кнессете, но был уверен: сюда-то Оглоблин не возьмёт свою трубу. Однако сегодня, вот только сейчас, когда оба русские проходили в задний салон самолёта и Оглоблин поровнялся со Склянским, ржавая труба выдвинулась настолько далеко, что чуть не задела по носу представителя президента. Вот тут-то у Склянского потемнело в глазах. Он явственно представил, как Оглоблин неожиданно с ним встречается и со всего размаху бьёт по голове.

С этого момента Склянский ни о чём не думал, как только о русских депутатах.

Оглоблин прошёл мимо него со своей трубой, а Склянский как сидел вальяжно в кресле, так и не переменил своей позы, и высокомерия на своём челе не убавил, но думал он только о трубе. Говорит он через тонкую губу, провалившуюся во впалый рот. И начинает издалека:

— На свете нет парламента, куда бы не заползали инородцы. Мы-то с вами не понаслышке знаем, как это делается. Израильтяне мудрые люди, но в данном случае и их вроде бы немножко надули. Кажется, они и в самом деле в думу одних русских пропустили. Да, друзья мои, это, кажется, так и есть. Олбрайт, моя подружка из Америки, сон потеряла. По ночам мне трезвонит. Этак, говорит, если русских не унять, они и в наш Белый дом просочатся. Они как крысы — везде расползлись. У нас в Америке русская мафия завелась. И она, говорят, самая страшная.

И каждый раз спрашивает:

— А у вас там в думе есть русские?

— Я ей отвечаю уклончиво, но, все-таки, даю понять, что может-быть два-три человека и просочились. И жду, когда она совет даст: что с ними делать? Но она, ведьма старая, молчит. Знает ведь всякие способы, как изводить гоев, а не говорит.

Жарик срывается на крик:

— Не верю я этим бредням! Евреи моего двойника избрали — вот в этом я убеждён. Скоро все президенты на меня будут похожи. Говорят, Кувырбаев, когда стал президентом, тоже, как я, кепочку кожаную надел. И наручники в кармане таскал. Чуть что — потрясет: смотри, мол, у меня, допрыгаешься. А если коммунистов приструнить надо — тоже наручники из кармана вынет. А Лужков коротконогий,— тот, что Москву кавказцам сдал,— он-то разве не меня копирует? У него такая кепка, будто он её с головы бомжа содрал. Да вы на Шеварназю посмотрите, и на нового ихнего президента — они тоже все манеры у меня передрали. А новый президент Израиля,— он тоже, говорят, кепку напялил. Конечно же, он никакой не русский! Может, мать и русская, а отец обязательно юрист.

Склянский в раздумье:

— К сожалению, русский. Я запросил американскую разведку: да, он русский. Примитивный и будто бы не очень грамотный мужик из-под Рязани. Он, когда задумается, лодыжку чесать начинает. Ну, разве еврей при народе станет всякие такие места чесать? И кто-то раскопал его первородное имя — будто Ваней его звали. И фамилия экзотическая: Кособрюхов! А?.. Что вы себе думаете?.. Кособрюхов! И, наверное, пьяница отпетый. Если русский, так уж пьёт, как лошадь!

Кто-то в раздумье замечает:

— Ёльцер из наших, а пьёт, как трехгорбый верблюд.

Склянский морщит лоб от неудовольствия. Его в думу присматривать за депутатами послал сам Ёльцер, и он не любит, когда о его пахане говорят плохо.

И, пользуясь тем, что оба русских депутата ушли в другой салон, говорит:

— Оно бы и ничего, да вот беда: в нашу делегацию оба русских попали. Как с ними-то быть? Особенно этот... Василий Иванович Оглоблин. Здоров и могуч, как только что вылезший из берлоги и ещё не совсем проснувшийся медведь. И говорит ржавым трубным голосом, и при этом как бы непроизвольно замахивается на собеседника.

Склянский приподнимается в кресле, обводит всех шутоломным взглядом и продолжает:

— Как вы думаете, зачем он трубу в рукаве пиджака таскает? А?.. Кто-то мне говорил, что он, если встретит ненавистного ему депутата, а мы для него все ненавистные, так замахивается на него.

Депутаты замолкают и долго о чём-то думают. А Склянский — трагическим голосом:

— Чудак он, этот Оглоблин. Зачем ему труба — непонятно. Он если бы и кулаком кого двинул, хватило бы.

А уж это предположение и совсем погружает его слушателей в оцепенение. От русского всего можно ожидать. Недаром же их поэт о какой-то загадочной душе говорил. Вот тут-то она и есть, эта душа. Жарика вдруг осеняет:

— Нет тут никакой тайны. Это у него холодное оружие. Оглоблин дикий. Недаром у него фамилия такая — Оглоблин. Он не понимает, что холодное оружие может быть и полегче и поменьше — в кармане чтобы уместить, а он трубу таскает. Заваруху ждёт. Вот тогда он её пустит в ход — трубу свою. Знает, что дума наша продержится недолго. А власть в Кремле она-то и ежу ясно: на ладан дышит. Дурак-дурак, а понимает. Можно представить, как он тогда крушить нас начнёт.

Из заднего салона Оглоблин и Вездеходов вышли. На столе, где бутылки с нарзаном стоят, они газеты и книги раскладывают. Кроме газет «Завтра» и «Дуэль» из карманов вытащили брошюры, которые на Горбатом мосту купили: Макашова, Миронова, Корчагина... И других авторов, ранее неизвестных. Брошюры и газеты Парфён на середине стола разложил, как бы приглашая сидящих тут,— а за столом на этот раз собралась вся делегация,— брать и читать любое издание. Но никто из делегатов и не подумал этого делать. Все они помнили брезгливую фразу бывшего спикера думы Уткинмужа: «Если я возьму в руки газету «Завтра», мне потом долго мыть руки приходится».

Вездеходов говорит:

— Вот — читайте. Тут не только москвичи, а и питерские, вологодские, сталинградские публицисты. Сейчас что главное? Растолковать русским людям еврейскую проблему. В чём ошибка Ленина, а затем и Сталина? Еврейский вопрос людям не растолковали. Они даже как бы и страшились его. На целое столетие закрыли правду, а на поверку-то что оказалось? Он-то и есть самый главный, этот проклятый вопрос! Недаром же в Америке каждого, кто его не понимает, называют оболтусом. А французский писатель Дрюмон говорил: если вы пишите книгу и не касаетесь еврейского вопроса, вы не сварите и кошачью похлёбку.

Из огромного черного портфеля Вездеходов продолжал извлекать литературу,— вытаскивал толстые книги, раскладывал на столе. Книг было много, изданы красиво, и каждая с портретом автора. Члены комиссии молча наблюдали святотатственный ритуал. Женщины в силу своей природной склонности к любопытству прочитывали названия и удивлялись наличию не только русских авторов, но и еврейских. Макаки вскрикнула:

— Ты, Парфён, антисемит!..

И обвела чёрным горящим взором своих коллег, словно ища у них поддержки.

— Он зачем-то тащит все эти гнусные книги в Израиль! Тут и противный Ходос.

Разумеется, все слышали о книгах Ходоса, но никто из членов делегации, кроме Оглоблина и Вездеходова, их не читал: очевидно, боялись испачкать руки. Но Оглоблин и Вездеходов не только их читали, но многие страницы знали наизусть. И Вездеходов, выдержав паузу и подождав, не последует ли других каких-нибудь выкриков, спокойно заметил:

— Ходос — ваш учитель. Странно, что вы не читаете книг своих духовных отцов. Я давно заметил: значки-то университетские на лацканах пиджаков носите, но в сущности вы народ малограмотный. А всё потому, что серьёзных авторов не читаете. Ваш кумир Жванецкий и пять-шесть эстрадных смехачей во главе с Винокуром. И того не знаете, что сейчас многие ваши соплеменники пишут новую «Тору». Вот он, Ходос, тоже пишет свод новых правил для вашей жизни. Лучшие умы понимают: так жить нельзя. Настал момент решительных действий. Внук раввина Карл Маркс вон ещё когда предлагал эмансипировать общество от еврейства. Слышите, как он поставил вопрос: нас освобождать от вас. Тогда бы и все другие народы свободно вздохнули бы. А то ведь если и дальше давать вам волю, вы весь мир погубите. Ну, вот, а теперь Жарик и Макаки пусть кричат на меня: антисемит! Фашист! Коммуняк проклятый!

Но никто на Вездеходова не кричал; наоборот, и мужчины, и женщины смотрели на него во все глаза и думали об одном и том же: неужели этот идиот и в самом деле прочитал все тринадцать книг вожака харьковских евреев? Да к тому же и Маркса на память цитирует.

 

И, конечно же, не могли они не думать и о том, что сказал их учитель бородатый Карла. И как он беспощадно определил задачу всего человечества в решении их судьбы, в том числе и своей собственной.

А Вездеходов, как ни в чём не бывало, взял в руки прекрасно изданную книгу великого борца за освобождение русского народа от еврейской оккупации Олега Платонова «Тайна беззакония» и сказал:

— Запомните это имя: его слово несёт человечеству свободу. Прочту эпиграф к этой книге:

 

«Еврейство поставило всему миру альтернативу — за или против Христа, и мир разделился на два лагеря, ожесточённо враждующих друг с другом и даже до наших дней не разрешивших этой проблемы. История всего мира есть и будет историей этой борьбы, и Второе Пришествие Христа Спасителя застанет эту борьбу в той стадии, когда уже не будет сомнений в победе еврейства, ибо к тому времени сила сопротивления Христианства будет окончательно сломлена и не останется веры на земле. Отдалить этот момент ещё в наших силах, но для этого мы должны во всей глубине изучить еврейский вопрос и должны уметь различать в природе Христианства элементы, запрещающие ненависть к ближнему, от элементов, обязывающих к борьбе с хулителями Христа и гонителями церкви».

Н. Д. Жевахов

 

Наступила пауза. И длилась она долго, и была гнетущей. Но вот Склянский охрипшим, не своим голосом проговорил:

— Кто такой Жевахов? Мне плевать на него!

— А это русский князь. Наш, русский князь и государственный деятель.

Вскинулась Макаки:

— Князь! Мало ли что взбредёт ему в голову! Ты лучше этого почитай — ну, того раввина, что тринадцать книг навалякал. Надо же — тринадцать! Чёртову дюжину! И кто их читать станет — тринадцать книг?

— Чита-а-ют, и ещё как читают. Он все ваши мифы разоблачает. Вот первый и самый главный миф: будто вы умные, а все гои дураки и вы нами управлять должны. Потому вы и в думу нашу залезли, и все министры у нас Грефы да Кохи, Рейманы да Ресины. И каждый из вас на министерское кресло целится. К примеру, твой папаша японец, а мамаша, поди, Сарра Абрамовна, а вы русским министром хотите стать. Я же не лезу в кресло мера Токио или в советники императора Японии, а вы лезете. И всё потому, что ваша матушка с младенчества вам три слова повторяла,— всего лишь три слова: ты лучше всех, ты лучше всех, ты лучше всех. А вот Эдуард Ходос решил выбить из вашей головы эту вредную и опасную для вас же химеру. Послушайте, что он пишет в книге «Норд-Ост» на странице 69:

 

«Если крыса считает себя божественной и утверждает, что ей суждено наследовать землю, на это можно ответить только дихлофосом. Силы евреев с миллиардами долларов Гусинского и Бронфмана, с министерскими постами в США и России, с третьим в мире ядерным потенциалом Израиля не помогут...»

 

Вездеходов прервал чтение и лукавым взглядом своих серых чуть раскосых глаз оглядел товарищей.

— Ага!.. Вы слушаете! Вам интересно! Ну, тогда я и ещё почитаю. Уж его-то, Эдуарда Ходоса, вы антисемитом не назовёте.

Слушайте дальше:

 

«Невинный лупает глазами и говорит: ”А ну, как и впрямь мы — избранный народ?“ Ответь ему: а Наполеоном ты себя не считаешь? Человеку, который верит в то, что Бог его избрал для господства, место только в психушке, пока он не начнёт более адекватно оценивать своё место в мире. Посмотри вокруг на своих знакомых, на пассажиров автобуса, в котором ты едешь на работу, посмотри на своего бакалейщика, на своих избранников в парламенте, посмотри на крысиную мордочку нашего премьер-министра, на раздутое брюхо нашего лидера оппозиции, на грязные манжеты наших духовных лидеров... Посмотри на реальных евреев вокруг тебя — и пройдёт наваждение. Обычнейшие люди населяют Израиль и еврейские общины за рубежом, ты был зачат тем же способом, что и прочие миллиарды людей, и кончишь так же, как и они».

 

Вездеходов закрыл книгу, положил её поверх стопки и победоносно оглядел своих коллег, имевших неосторожность попросить его прочесть некоторые места из откровений просвещённого и самого уважаемого на Украине сына израилева. Его удивила Эвелина Ширпотребская; она вся подалась вперёд и готова была пригрести к себе всю пачку книг Ходоса. Потом она обернулась к Оглоблину, сидевшему с ней рядом, и, видя, что он, откинувшись на спинку стула, безмятежно спит, толкнула его в плечо.

— Ты слышал? — спросила фамильярно, как товарища ещё по школьным годам.— Слышал, какая странная стряслась история: второй Иисус Христос объявился. А?.. Слышал?

Оглоблин шумно зевнул и могуче потянулся:

— Знаю я. Мог бы вам половину книг на память прочесть.

Эвелина продолжала смотреть на соседа с проснувшимся недавно большим к нему интересом, трагическим голосом спросила:

— А вы, русские, неужели думаете, что евреи виноваты во всех нынешних российских бедах?

— А кто же, как не вы? Да и всегда, и всюду вы умудряетесь такого натворить, что ой-ой!.. А если ты думаешь, что это не вы так нашкодили, а кто-нибудь другой — киргизы, например, или калмыки... Так я тебе сейчас прочту признание другого еврея. Он тоже Эдуард, но только не раввин, а просто еврей и фамилия его — Тополь.

Оглоблин достал из кармана потрёпанную книжку — он её вот уже третий год таскает и при каждом случае показывает думцам.

— Ах, да, да — вот: возлюбите Россию, Борис Абрамович.

И Оглоблин стал читать:

 

«...Есть российское правительство — Ельцин, Кириенко, Фёдоров, Степашин,— пишет Тополь Борису Абрамовичу Березовскому,— но главный кукловод имеет длинную еврейскую фамилию Березовско-Гусинско-Смоленско-Ходорковский и т. д. Мы получили реальную власть в этой стране».

 

Оглоблин поднялся и со всего размаху хватил своим кулачищем по краю стола:

— А если это так, если вы сами же и признаёте, так кто же натворил все беды в России!.. Оглоблин отступил от стола, шумно вдохнул и снова взмахнул кулачищем,— да так, что труба из его рукава чуть не упала. Не совсем своим и вполне музыкальным басом загудел:

— Судить вас, окаянных!.. Большим Нюрнбергским судом!.. А книги эти!..

Он сгрёб в охапку все тома Ходоса и поднял их над головой:

— Все книги этого великого человека я положу на стол президента Израиля. И мы с ним обсудим, как вам жить дальше, куда бежать, а может, и не бежать, а хорошенько спрятаться. Найти в горах Кавказа пещеру, залезть в неё поглубже и носа не показывать.

Оглоблин и ещё раз взмахнул кулаком, но по столу не ударил, а резко развернулся и пошёл к себе в салон. Эвелина Ширпотребская оторвала свои телеса от стула и хотела было двинуться за Оглоблиным, но Склянский дёрнул её за рукав:

— Это ещё что такое! Умом, что ли, качнулась?

 

Вездеходов развивал мысли своего товарища:

— Вернёмся в Москву, а там власть переменилась, на каждого из вас дело заводят, а нас с Оглоблиным...

Василий Иванович отнес куда-то книги и вернулся на место.

— ...В свидетели зовут. А?.. Попляшете вы тогда. Мы уж на вас отоспимся.

Сидят думцы, думу свою думают. Перспектива смены власти давно зависла над головами сенаторов, а нынче-то уже и выплеснулась на улицы, принимает форму всеобщей бузы. А думцы, они народ ушлый, в одно окошко глядят — туда, где кассир деньги даёт. Смотрит Склянский на Оглоблина и вдруг, ни с того ни с сего, говорит:

— Василий! А зачем ты трубу в рукаве таскаешь?

— В каком рукаве?

— А вон в том. Я и сейчас её вижу: вон она, ржавый край торчит.

— Ах, эта?.. Какая же эта труба?

Оглоблин медленно вынул её и, что было силы, ударил по башке Склянского. Тот охнул и, закатив под лоб глаза, повалился на пол. Жарик закричал:

— Ты убил его!

И тогда Оглоблин с той же силой хватил по голове Жарковского. И тут завизжала Макаки. Оглоблин и её угостил тем же манером. И она свалилась под стол. Все остальные депутаты отскочили к пилотской кабине. Что-то загалдели, заверезжали. А Оглоблин, опускаясь в кресло рядом с Вездеходовым, поднял над головой трубу, мирно проговорил:

— Не бойтесь. Это они от страха попадали. Трубы-то никакой и нет. Это журнал ваш гнусный «Огонёк» я в трубку свернул. А они,— он оглядел троих лежащих без движения,— сейчас поднимутся.

И действительно: один за другим ошалевшие от страха думцы стали подниматься. На Оглоблина не обижались: были рады тому, что труба у него оказалась не настоящая, ну, а что вверг их в такой конфуз, быстро смирились; тянули руки к столу, брали литературу. И углублялись в чтение. Особенный интерес проявляла к «жареным» газетам и брошюрам Эвелина Ширпотребская. Она для думцев первая и открыла Оглоблина как распространителя такой литературы. Заметила, что именно Оглоблин всегда толкался возле лотка, на котором продавались патриотические издания, и покупал их. Под мышкой таскал целые пачки газет и журналов. Он единственный из думцев заезжал на Горбатый мост и покупал там маленькие листки, в которых никаких статей не было, а на обеих сторонах печатали портрет генерала Макашова. Таскал он с собой и две известные в Москве, да и во всей России книги: одна Виктора Ивановича Корчагина «Суд над академиком» и другая — министра по печати Российской Федерации Бориса Миронова «Что делать русским в России». По поводу этих книг у него то и дело возникали разговоры с коллегами. Первая подходила к нему Скользкая. Мать у неё была русская, очевидно, по этой причине Скользкая чётко выговаривала коварную букву «р». И даже самому Шахину-Мацеру однажды сказала: «А вам бы лучше побольше молчать. Мы знаем, что вы много знаете,— и этого с вас довольно».

Она всегда находилась в странном, неизъяснимом возбуждении, как будто ей чего-то показали и, не дав хорошенько разглядеть, быстро спрятали. Глаза горели как у кошки ночью, она вся тряслась и во все стороны поворачивалась. Причин вроде бы и не было, а её тряс озноб.

— Что это вы читаете? — спрашивала она Оглоблина.

— Книжки,— отвечал Василий Иванович с такой глубокой прозорливостью и словно бы желая отдать их все сразу, и бесплатно.

— Вижу, что книжки, но о чём они?

— Они?.. За политику пишут и куда президент поехал.

— Да никуда он не поехал, а сидит в своём кабинете.

— Нет, поехал. Шахер-Махер сказал.

— Не Шахер-Махер, а Шахин-Мацер. Да он-то откуда знает?

— Он в Кремль каждый день ездит. Там у него четыре племянника работают, так они и звонят ему.

— А Макашов не знаешь где?

— Не, не знаю. Будто сейчас тут ходил, всё про вас спрашивал. Макашов генерал, а генералы женщин любят, особенно таких, как вы — кругленьких.

— Тьфу ты, идиот несчастный! — прошипела Суспензия, но не отошла, а взяла книгу Миронова и на первой странице прочла эпиграф:

 

«Сегодня мы предупреждаем эту грязную космополитическую братию — ваше место в Израиле.

Николай Кондратенко,

губернатор Краснодарского края».

 

— О-о-о... Скотина! Где же ты нашел эту книгу? Её автор — террорист! — простонала Скользкая и опустилась в кресло. Возле них образовался кружок депутатов, каждый брал у Оглоблина газету или книгу. Тут же оказался и вездесущий, все желающий знать и не выговаривающий половину букв русского алфавита Шахин-Мацер. Он раскрыл книгу Корчагина, и тут тоже на первой странице были грозные слова о евреях:

 

«Россия сегодня — это вулкан Везувий перед извержением. Мое предложение депортировать евреев — всего лишь попытка помочь российским евреям избежать последнего дня Помпеи».

 

Жена проворовавшегося и сбежавшего за границу мэра — она тоже член думы — запрокинула голову и стала падать. Оглоблин поддержал её.

— Воды! Принесите мне пепси-колу,— простонала экс-губернаторша и замахала руками, точно отгоняла нечистую силу.

Оглоблин и здесь, в самолёте, не расставался с кипой газет и книг. Заслышав разговор о русских, загудел:

— Русский, русский!.. Что они вам сделали, русские? Я вот тоже, может быть, русский — а и ничего, сижу на своём месте тихо, и когда спикер скомандует — нажимаю кнопки. Только я свои кнопки нажимаю, а вы свои. И ничего — дума работает, законы пишет. Двое мы — русские, а все остальные такие, как вы; и чёрт вас не разберёт, что вы за люди, а дума как ни в чем не бывало: заседает. Так и там, в Исраэле (он так называл Израиль),— если все русские, и президент русский — тоже ничего. А если он и зашибает чуток — так и что же? Нельзя разве? Вы вот каждый день балуетесь винишком. А ваш главный пахан так уж хлещет водку, что весь мир дивится. И в часмолодь и он ничего. В теннис играет. И вы здоровы, и он молодец. Опять же и кнопка ядерная у него в кармане. Все вы, которые из его шайки, здоровы, слава Богу.

Оглоблина похвалила Эвелина Ширпотребская, женщина маленького роста, непомерно толстая, так что трудно было понять, где у нее тыл, а где фасад. Она родилась в Одессе и уже в подростковом возрасте стала наливаться нездоровой полнотой. Это о ней там сочинили песенку: «Кавалеры, дам своих берите, там где брошка, там перёд...» Но сейчас брошки у нее не было, и все затруднялись определить: на чем она сидит — на голове или на чем следует. Похлопав Василия по плечу, она сказала:

— Правильно ты говоришь, Вася, национальность тут ни при чем. Ты у нас интернационалист! Люблю я тебя за это. И в думе ты сидишь тихо. И вся ваша фракция с Зюгановым вместе тоже сидит тихо. Интернационалисты вы — вот что для нас важно. Зюганов тоже вроде бы не знает слова «русский», а если и обмолвится когда, то с опаской, и долго потом оглядывается: не слышала ли Нарусова, жена покойного Собчака. Он почему-то Нарусову больше, чем меня, боится. А если, не дай Бог, кто из его фракции неосторожным словом еврея зацепит, он тогда к Кобзону бежит, извиняется. А в другой раз зайдёт в уголок и плачет. Что же до пьянства, нынче и не только русские закладывают за воротник. Я знаю одного президента — он вовсе не русский, а пьет как три Ёльцера.

Ей возразила женщина, не похожая ни на кого и с именем, далёким от России: Дора Месопотамская. Она тоже в думе, но в делегацию её не включили. Впрочем, в Израиль и она летала вместе с думцами: воспользовалась бесплатным самолётом.

— Нельзя пить президенту. Люди увидят — что подумают?

— Люди не увидят. Президенты не стоят у ларька и не сосут из горла.

Заговорил Склянский:

— Надо же! Израильтяне отмочили: всем кагалом побросали голоса за Сеню Апперкота, а он вовсе и не Сеня, и не Апперкот. А?.. Разума лишились! Президент Израиля — русский! Что же вы себе молчите? Или вы оглохли и не слышите, что я говорю? Или вы не верите, что такое могло случиться? Я и сам не верю, но это случилось, а если нет — пусть я буду не министр тайных сношений.

Жарик вспылил:

— Знаем мы: избрали русских! Ну, избрали — так и избрали. А у нас в России кого избирают? Ну, прикиньте: кого?.. Выходит, в России можно, а в Израиле нельзя? Народ он вроде стада, куда ведут, туда и идёт. А пастух кто?.. И в России, и в Израиле пастух один: телеящик. А там сидит не зверь, не человек — Жевалнидзе. Вот он и ведёт. Ну, и... привёл.

Помолчали немного, и Склянский затих, и Жарик, и Макаки присмирела. Но тут вдруг снова загудел Оглоблин:

— А теперь-то уж и совсем другой порядок жизни будет. Людей оставят один миллиард, и над всеми странами мировое правительство будет. В Англии оно сидит, а во главе будто бы ветхая старушонка на троне. Едва ноги таскает, а туда же всем миром править вознамерилась. А подружка её баронесса Тэтчер. Это она для нас, русских, пятнадцать миллионов отмерила. Нефть и газ качать, да улицы в городах мести — остальных не надо. Недочеловеки мы, нет нам на земле места. И африканцам нет, и арабам тоже. Нечего небо коптить да воздух отравлять! Вот ведь, стервиоза, до чего додумалась: русских со света сжить!

Василий Иванович потрогал то место рукава, откуда у него журнал, похожий на трубу, торчал. Попалась бы ему на глаза в этот момент вобла сушёная, бывшая совсем недавно премьер-министром Англии, он бы уж своего шанса не упустил.

— Мда-а,— продолжал Склянский,— это так, Ваня Кособрюхов взобрался на царский трон в стране Обетованной. Вроде бы у них там свой Сванидзе есть, и евреи ему поверили. Но пусть другие народы за пастухом бегут, а наш-то народ знать должен, кто там в телестудии сидит и чего он стоит. А?.. Мы-то знать должны — вот в чём штука! А то — мужик из Рязани! Да тут ума лишиться можно! Ведь это так же невероятно, как если бы в России президентом избрали русского!

— Хотел бы я на него посмотреть! — вторил ему Жарик. Он оказался умнее меня. Я ведь тоже метил в президенты, но я в то время много орал о защите русских, русские и подумали, что я русский. А своих они никуда не выбирают. Вот как! Не сумел я, значит, понять загадочную русскую душу — не в ту дуду задудел. А он вот сумел евреев облапошить. Во мужик! Я только понять не могу: как ему удается лажу такую израильтянам вкручивать, что любит их пуще, чем мать родную. Где научился рожу такую корчить, жесты разные да ужимки, что вроде свой он для них в доску? Я уж на что талант, а и то долго-то русскую образину изображать не могу. Наконец, кто научил его букву «р» по-ихнему не выговаривать? Но вот что самое главное: разве по морде не видно, что он — Ваня? Я жил на Украине, и там хохлы за версту видели, что я сын юриста. На паспорт там не смотрят. Хохлы говорят: бить будут не по паспорту, а по морде. Президент Израиля — русский! Скажите мне что-нибудь другое, и я поверю, но только не такое. Это же конец света! Он понатащит в правительство только своих. Позовет в советники Шандыбина, Макашова, Саддама Хуссейна, и ещё этого... как его? — Муамора Каддафи! А из Франции Лепена притащит. О-о-о!.. Чтоб вам, как шахтерам, зарплату год не выдавали!...

Весь памфлет:


Опубликовано 26.10.2014 в 21:42

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Показать новые комментарии